ОНИ УШЛИ. ОНИ ОСТАЛИСЬ

АННА ЯБЛОНСКАЯ (1981-2011) Одесса

Поэты — Thu, 02 Jan 2014 01:20:18 GMT

Анна Григорьевна Машутина (известна под псевдонимом Анна Яблонская) – известный драматург, поэт и прозаик из Украины. Погибла 24 января 2011 года в результате теракта в аэропорту Домодедово (город Москва). В столицу она прибыла для получения литературной премии "Личное дело — 2010″, которую ей присудили за пьесу "Язычники”.

Училась в 29-й школе Одессы (ныне 9-я гимназия), со сцены актового зала которой читала свои первые стихи. Впоследствии лучшие из них стал публиковать одесский журнал «Фонтан», а в 1995 году, когда Ане было ещё 14 лет, вышел из печати и первый авторский сборник её стихов. В мае 1997 года, Анна участвовала во впервые проводившемся на Украине конкурсе «Мисс пресса». Статье, написанной сразу после конкурса, одиннадцатиклассница дала неоднозначное название «Первый прыжок» (призом был прыжок с парашютом). Стихи Яблонской печатались также в «Дерибасовской-Ришельевской» и другой одесской периодике.

Анна Яблонская считалась знаковой фигурой в новой русскоязычной драматургии. Ее часто награждали в России и редко – на Украине, хотя она и была одесситкой. Анна написала более 10 пьес, среди которых "Выход к морю”, "Где-то и около”, "Письмо в зоопарк”. Особенно хорошо критики отзываются о "Видеокамере” – пьесе, написанной легким и изящным белым стихом. В ней обрисован конфликт общества потребления и внезапно прозревшего человека, который понимает, что вещи не гарантируют счастья в жизни. "Видеокамеру” можно увидеть на сцене санкт-петербугского театра-студии СПбГУ (режиссер постановки – Антон Милочкин).

Произведения Анны публиковались в журнале "Октябрь”, альманахе "ОМК”, интернет-журнале "Пролог”. Она была лауреатом международных конкурсов ("Евразия”, "Премьера.txt”), дипломантом драматургических конкурсов ("Евразия-2005″, "Свободный театр”).

МИР, КОТОРЫЙ НАПРЯГСЯ НА МИГ ДО ЖЕСТА

15 век. Микеланджело Буонаротти
руками Бога месит каррарский мрамор
хрупкие пальцы входят в него, как в масло
зовет обедать флорентийских мальчишек мама
он слышит ее – голос женщины, чуть уставшей,
которая пахнет рагу и отсутствием ласки
и слышит мрамор и слышит, как рядом в храме
Христовой крови требует Сованаролла
разлилось солнце – мальчишки хлынули к маме,
и вспомнилось вдруг ворчание Гирландайо –
его учителя, великого мастера фресок….
и вдруг привиделось, то, что предвидеть сложно:
папский плащ, звуки торжественной мессы
и кардиналы под сводом какой-то капеллы
расписанной так, что сердце от вопля стынет,
но он отгоняет эти безумные мысли,
он месит мрамор, как женщины месят тесто
в его мозгу качается, как коромысло
мир, который напрягся за миг до жеста

ЗЁРНА

Не спросив у Судьбы ни силы,
ни мороженного с ванилью,
небо крутит для нас винилы,
где записано изобилье
и осадков, и просто света,
полоса самолета в синем
или белом... шнурок корсета -
горизонт - единенье линий
с точками. в каждом пункте.
будь то "А" или "Б" - не важно,
словно семечкам в теплом грунте
Время нам улыбнулось влажно:
в пробивающем почву свете,
в затихающей песне горна,
не заметив, как кто-то третий
отделяет от плевел - зёрна.

КРОВЬ

меня пополам перекусит акула,
а кровью моей раздразнят крокодилов,
глаза превратят в амулеты туземцы
и станут носить на лоснящихся шеях,
а кости мои будут пылью и пудрой,
их в ступе толочь станут женщины ночью,
а утром – вотрут в свою черную кожу,
чем вызовут страсть у мужчин мускулистых,
сожгут мои волосы в пламени красном,
и пеплом наполнят матерчатых кукол –
а кукол, наверное, выбросят в море,
где кровью моей напоят крокодилов

СОБАКА

Ночь выпала на город, словно снег,
Прорезав борозду на обороте
Кто поднял ворот ветру? На стене,
На вене, на окне, на отвороте
Читаю новый (свеженький) Завет,
Где, наконец, разложено по полкам:
Откуда ждать проникновенный Свет,
Зачем обороняться от осколков,
Как выглядит нормальный Серафим,
Как избежать обмана и подделки,
Зачем в конце пути горит софит,
А в колесе все время скачут белки

Но я не прочитаю – не смогу
Не расплескав доставить Откровенья
И только след собаки на снегу
Соединит разорванные звенья.

ПЕСНЬ БЛАГОДАРНОСТИ

Благодарю тебя, о юная травяная плоть,
Что с упорством сумасшедшего пробивала зернистый асфальт,
Разбивая в кровь мягкую цветочную голову
И все же ползла вверх, хоть знала, что задохнется,
Не достигнув света,
Не глотнув ветра,
Не услышав воздуха
Знала, что черный расплавленный ковер
Прибили гвоздями города к твоему нёбу,
Закрыв тебе солнце горячей пыльной дорогой
И теперь, грохоча, по ней несутся огненные колесницы
Различных цветов и модификаций
Ты знала, что не получится,
Но ты бездумно протискивалась вверх.

Благодарю тебя, о ржавая железная дверь,
Что каждый день множество раз открывалась,
Надеясь впустить того единственного,
Который (ты знала) никогда не придет
И все же, прищуривая от боли замочные скважины
Ты собирала последние силы
И впускала всех тех – не тех:
Мужчин в коричневых фетровых шляпах
С глазами клерков в банке, где все счета
Заморожены, как невыпавший снег
И женщин в ситцевых платьях
С длинными ногтями, на которых паяльной
Лампой выжжено слово «любовь?»
И ответ «где?»,
И детей с такими взрослыми покатыми лбами
И рассеченными надбровными дугами,
Как у боксеров, которым отбили мозги
В последнем великом бою –
Спасибо тебе, о дверь, за то, что ты открывалась…

Благодарю тебя, о молодая белокурая швея,
Что состарилась в надежде отыскать ткань,
Из которой можно было бы сшить покрывало
Для серых прибрежных камней
И укрыть, укрыть их от мысли,
Что они не красивы и не мягки
И влюбленные никогда не прилягут на них
И свет их поцелуев никогда не согреет
Их добрые скалистые тела
Спасибо тебе, о седая швея, что всю жизнь
Собирала цветные лоскутья и тихо плакала над ними
Прошив крепкой стальной иглой
Строку стихотворения в моей ладони…

Благодарю, благодарю всех троих:
Зеленый росток, Ржавую дверь и Швею.
Росток – за то, что в тот миг, когда
Дыхание покинуло зеленую грудь
По воле судьбы ли, бога ли
Или воли, маленькой детской воли
Он сделал последний рывок и словно корку на заледеневшем озере
Вскрыл толстый горделивый асфальт и увидел солнце
И увидел, как огненные колесницы несутся мимо
И женщины, высовываясь из окон, улыбаются ему - цветку,
Что пробил асфальт прямо на белой разделительной полосе
И потому никто никогда не заденет его!
И он расцветет прямо здесь красными треугольными лепестками
И выхлопные газы будут для него лучше горного воздуха
И улыбки женщин – чище воды из горной реки…

И ржавой Двери возношу благодарность за то,
Что когда поняла она все о дурацкой Надежде:
О том, что надежда, как слово – абсолютное полое
и по ней можно стучать,
Извлекая ненужные звуки,
Поняла и застыла в ржавом бессилии
И слабая песня колокольчика уже не касалась ее скважины
И ключ давно был потерян –
Но что-то все-таки осталось!
На самом дне тяжелой ржавой двери
И не то, чтобы с целью открыться – с целью умереть,
Она застонала в последний раз,
Хоть и знала, что за дверью нет никого,
А там оказался Он.

И тебя, тебя, седая Швея,
Что уснула сном безнадежности у старого Зингера
Благодарю за то, что последнюю нить
Ты не вынула из иглы –
Пусть не было в твоем жесте никакой веры в счастье,
А все же не вынула!..
И, проснувшись, ты увидела легкую серую ткань,
Прозрачную, как весеннее небо,
Мягкую, как пух с июльских тополей,
Нежную, как губы того, кто стоял за ржавой дверью,
Кто вошел внутрь, кто взял меня за руку и повел на берег –
И, расстелив покрывало на голых прибрежных камнях,
Сотворил колыбель, мягче которой не было и нет на Земле.

Спасибо за Всё.

***

Я больше был растерян, чем распят
Неверием или, возможно, верой
Одетый в гвозди с головы до пят
Нанизанный на штык легионера
Я больше был, чем не был. Наконец
Табличка «Царь», к тому же «Иудеи»
Больней давила в темя, чем венец,
И с двух сторон несчастные злодеи
Мне говорили: «Ты не виноват!»
Я виноват! Мечты об общем рае
Не отменяют персональный ад,
Наоборот: подталкивают к краю
…И я не понимал, зачем звезда
Тогда светила маме над яслями
Я превращался в щепку от креста
И горизонт свивался вензелями
На черном небе. Никаких следов
Присутствия хотя бы тени Бога
А только прах людей и городов,
Что все двенадцать отряхнут с порога…
И крест скорее был упрек, чем крик:
«Меня оставил ты, Отец небесный!»
И меньше всех я верил в этот миг,
Что все-таки когда-нибудь воскресну

ПАСЕКА

совершенная форма индюшиного пера –
величие аэродинамической поэзии
у изголовья пульсирует светом бра
яблочный сок можно слизывать прямо с лезвия
яблочный сок – сок из глазного яблока,
украшенный загадками косоглазия
поэзия – это панцирь – пещера равлика,
общий наркоз, заменитель пилюль и мазей,
обезболиватель реальностей, кокон, галлюциноген,
отсутствующий в реестре запрещенных веществ
ошибка генетики. один неприкаянный ген
который может разрушить меня вообще
и тут же склеить, забыв об одной детали,
действительно лишней, как все детали, по сути
поэзия – завтрак, готовящийся из стали,
небес, дерьма, весны, поцелуев, ртути,
расход тепла, что не поддается учету
в бухгалтерских книгах (у них от стихов - несварение)
поэзия - это мед, а поэты - соты
одень маску - ужалят стихотворения.

О ТОМ, КАК ЕВА СПРОВОЦИРОВАЛА БОГА

Господи, где же ты?
Господи, господи, где ты?
Мы не обуты, Господи, и не одеты!
Фруктами свежими
Не наедаются дети!
Им бы бифштексы, Господи, или котлеты!
Старшенький Каин
боится Змею - заикается!
Авель все время молчит, все вздыхает да мается
Даже не знаю,
В чем бы нам, Боже, покаяться?!!
Может листочков нарвать
С Неизвестного Дерева?!
Чтоб ты заметил нас, Господи, чтобы поверил в нас?!
Ангелы с неба поют нам в режиме стерео
И по ночам очень мешают спать...

НЕБО ЗАСТЫЛО

Небо застыло.
Пахнет асфальт медом.
Трамвайные рельсы плавятся в лете
Словно в корыте
Плещется солнце, умытое мылом,
Натертое содой.
Белое-белое солнце.
А ты - черный.
Даже почти что синий
Зашторены окна мелодией темных тканей
Под потолком - вороны
Пытаюсь унять дыхание,
Чтоб не дышать,
И разглядеть крылья
Носа. Они трепыхаются струйками воздуха.
Ты взрослый. Совсем взрослый
И такой крохотно-горький.
Тебе - жарко. Мне - холодно. Грохот
Упавшей на кухне посуды
Или ты снова поставил музыку?
Я не знаю, стоит ли верить в чудо,
Но можно попробовать. Робко
Попробовать блюдо,
которое кто-то
когда-то назвал Любовью.
Это имя уже устарело. Но мир
Тоже не блещет новью
Или правильней будет сказать - новизной?
Косноязычие
... Там за окном - зной..
А я
Кончиком языка
касаюсь твоего сердца.

РУКАВИЦЫ

В этом море много пены, песка, кефали,
Пустых раковин, водорослей, икры,
Распуская остатки свитера ли, шарфа ли,
Я чувствую, как распускаю другие миры…

Я обращаю узоры цивилизации
(Народы, войны, кладбища, языки)
В рваные нити, лишенные всякой грации,
Как лишенные моря – рыбы и рыбаки…

Квадратик шерсти - ускользающий остов времени,
Уже покинул алтарь поклоненья Спицам,
А я в вечном поиске спичек (огнива, кремени)
Распускаю старые зимние рукавицы.

ТЫ УЕЗЖАЕШЬ

горизонт, задрожав, развязался и превратился в жало.
ТЫ УЕЗЖАЕШЬ.
Я – здание вокзала.
Я розово-серая глыба, изрезана рельсами, и, как пружина разжата
На моем табло, как на скрижалях жалобно:
«Не уезжай!»
ТЫ УЕЗЖАЕШЬ.
Нежданно. Уязвлена. Ужалена.
Не уезжай, пожалуйста!!!
ТЫ УЕЗЖАЕШЬ.
Раз женщина - разжижена и, наконец, разжалована
Из синицы в жаворонки…
ТЫ УЕЗЖАЕШЬ.
Последний губами жадно:
ТЫ УЕЗЖАЕШЬ.

Я буду ждать.

ТАМ

Сизоватый туман там спускается с гор,
А над городом – сон, а над городом – смог
С давних пор в тех краях продолжается спор:
На каком языке разговаривал Бог?

На каком языке разговаривал Бог,
Когда выдрал из тела Адама ребро,
Сквозь него пропустив неприкаянный ток
И на Древе Познанья поставив тавро?

На каком языке разговаривал Бог,
Когда Ева прикрылась, стыдясь наготы?
Он ей что-то сказал! Ведь молчать Он не мог,
Если смолк во Вселенной язык красоты…

Подойдет синей ночью обещанный срок
И наполнится словом иссякший родник:
На каком языке разговаривал Бог,
Когда у Вавилона Он отнял язык?

А когда я шагну за незримый порог

Пусть извечный вопрос – словно шрам на виске:
На каком языке разговаривал Бог?
И немеет язык.… На каком языке?…

Источники:

http://www.lapir.com/

http://oficialniy.com/596/anna-yablonskaya/

http://pomnipro.ru/memorypage4514/biography

ВИКТОР МИШКИН (1970-2010) Саранск

Поэты — Thu, 02 Jan 2014 00:34:56 GMT

Виктор Иванович Мишкин родился в Саранске 25 февраля 1970 года. Окончил факультет журналистики в Мордовском госуниверситете, после чего работал в газете «Столица С». В первые годы был штатным журналистом, однако после того как однажды потерял на задании редакционную аппаратуру, был уволен из штата, и всю оставшуюся жизнь вёл изредка внештатно юмористическую рубрику и делал сканворды, которые так и назывались «Сканворд от Виктора Мишкина». О работе, впрочем, говорить не любил, называя её «халтурой».

Творческую деятельность свою отсчитывал от 1989 года, когда в печати появилось первое стихотворение; писал ли до этого раньше – покрыто туманом вечной тайны. Одна из причин этой тайны – в практической невозможности разобраться в датах написания. В отличие от большинства, Мишкин очень быстро достиг пика своего таланта, на котором и держался всю вторую половину жизни, сделав невозможной любую датировку по анализу текстов. Что касается электронных архивов автора, то файлы и папки отсортированы в них лишь по жанрам: стихи, проза, рабочие (для газеты), и др. Время создания большинства файлов – 2004 год, когда Виктор, по-видимому, как-то собрал в кучу рукописи разных лет и привёл их в некое подобие порядка. Что касается дат в текстах, то за редким исключением ранних лет, они полностью отсутствуют.

Поэтому, не акцентируя больше внимания на творчестве, хотелось бы сказать о его жизни. В юности Виктор имел мечту: стать известным поэтом, а также – лидером музыкального проекта, образцом какого считал «Аквариум» Бориса Гребенщикова. (Любил, впрочем, и многих других: Шевчука, Цоя, и т.д.) Студийная кассета, записанная в 1993, году изобилует экспериментами со звуком, по которым заметно, что автор готов к серьёзной карьере.

Однако уже в середине 90-х, оставив амбиции, он стал довольствоваться выступлением в жанре так называемой «авторской песни», то есть – простого пения под гитару. Думаю, виной этому отступлению стало то, что Виктор трезво переосмыслил свои возможности. Чтобы делать карьеру, необходимо обладать определёнными чертами характера: силой воли, цепкостью, психологической устойчивостью… Или, хотя бы – иметь в руках продюсера, который готов взять всю «грязную» работу на себя. По характеру же Мишкин был, что говорится «не от мира сего». О его неприспособленности к быту ещё при жизни ходили легенды…

Стас Нестерюк о Викторе Мишкине:

http://poets.ucoz.ru/publ/zametki/stas_nesterjuk_ocherk_o_poehte_viktore_mishkine_1970_2010/2-1-0-11

Стихи Виктора Мишкина

***

«Я когда-то была ондатрой и жила в реке, -
одному мужику печально сказала шапка. -
Как приятно было играть на речном песке!
Как же крепко сжимала рыбку цепкая лапка!
Как же весело было ондатрам резвиться у нор.
И казалась привольною жизнь, а охота - азартной.
А теперь я просто паршивый головной убор
и никто не в силах меня вновь сделать ондатрой».
Так бывает в жизни - вчистую проигран матч.
Так бывает с нами - опять проиграна драка.
Как печально бывшей ондатре! Как грустно! Хоть плачь...
Но нет глаз у шапок и нечем даже поплакать!

***

Вот я сижу здесь и тыкаю в небо пальцами.
Душа моя, словно та - из загадки - горница.
Не так уж трудно угнаться и за тремя зайцами,
если два первых зайца за третьим гонятся.
Это в теории. Не заслужил прощения
я на практике. Не заслужил я радости.
Очень мне трудно осуществить совмещение
чувств, поэзии, быта и прочей гадости.
Жизнь такая... И это как кубик Рубика:
две стороны сложились, три разрушились, рано праздную.
Так в детективах следователь, помимо преступника,
борется с ревнивой женой и застарелой язвою
Быт, проблемы, поэзия - что за месиво!
Даже не столько хочется, сколько колется.
Все из ладоней валится, и очень невесело,
если за мною зайцы с дубиной гонятся.

ДАЛЁКОСТЬ

Не помогут страховые полисы
от безлюбья. Оттого я нервенный.
Если высадить тебя на Южном полюсе,
а меня сослать на полюс Северный,
и тогда мы более далекими,
чем сейчас, не будем. Даже если мы
рядом. Шлем привет кивками легкими,
словно через щель замочной скважины.
Страсть не вспыхнет с яростною силою.
Твое сердце - ввиду разных факторов -
не взорвется шашкою тротиловой
от горячих взглядов-детонаторов.
И я тоже - трезвый ли, по пьяни ли -
буду тих. Простите - я не в голосе.
Далеки. И суть не в расстоянии.
Впрочем, жалко,
что ты не на полюсе...

***

Памяти Башлачёва

Наша жизнь - несложный ребус.
Наша смерть - сплошной сим-сим.
Башлачев летит по небу -
шестиструнный Серафим.
С того света нету писем.
Как в аду он? Не простыл?
«От винта!» - мол, отойти всем,
ну а сам уйти забыл.
Как у смерти лапы цепки!
Наши души - просто пар.
И все валят с неба щепки
перемолотых гитар.
И все громче слышен скрежет
лопнувших гитарных струн
Все быстрей винт воздух режет,
и все ближе карачун.
Ничего нет в мире гаже,
чем тоски нашей винты.
От винта!! Да от винта же!!!
От винта... Да что же ты...

АССА

До Кутаиси путь далек.
Шел по Москве в тумане
простой грузинский паренек
с «Макаровым» в кармане.
В другом кармане анаша,
презервативы в третьем,
а денег нету ни шиша -
во всех карманах ветер.
В обменный пункт он заглянул
и, крикнув «Гамарджоба»,
он с ходу в потолок шмальнул,
не трепыхались чтоба.
Охране приказал он лечь.
Полна валютой касса.
В восторге потерял он речь,
а после крикнул: «Асса!»
И вот встает он на носки,
поджарый и упругий,
и кровь ударила в виски,
и он идет по кругу.
И вот встает он на носки,
упругий, как резинка,
Есть три лекарства от тоски:
вино, любовь, лезгинка.
И танцевал он от души
с отвагой молодою.
(Конечно, тут и анаши
влияние, не скрою.)
Безудержно, глаза закрыв,
свободный, словно ветер,
он танцевал про все забыв,
забыв про все на свете.
То в сторону уйдет бочком,
то дернется забавно,
то вдруг закружится волчком,
то двигается плавно.
То он закружится волчком,
то вдруг начнет смеяться.
Охранники лежат ничком
и в ужасе косятся.
Он нарезал за кругом круг
и не сгибал колена.
Но был тот танец прерван вдруг -
послышалась сирена.
Ломился он через кусты,
к земле пригнувшись ниже.
А позади уже менты,
и впереди - они же.
Ударил выстрел на счет «раз».
Ментовской пули трасса
окончилась меж карих глаз.
Окончен танец. «Асса!»
И всё. Конец его пути.
И кровь стекает густо.
Не танцевал бы - мог уйти.
Так губит нас искусство!

ДЕВЧОНКА

Однажды, средь душного знойного лета,
гулял я по лесу. Жарища - беда!
Вдруг слышу я звуки какие-то где-то,
по долгу поэта попер я туда.
Увидел я девочку ростом с щепотку.
Средь темного леса она в самый зной
огромную липу пилила в охотку
активно скрежещущей бензопилой.
Я залюбовался невольно девчонкой.
Природная грация виделась в ней.
В опилках юбчонка, в бензине ручонки,
и свет неземной светлооких очей.
Я крикнул: «Бог в помощь!» Девчонка не слышит.
Все пилит и пилит она деревцо
Промокла рубашка, и тяжело дышит,
и всё раскраснелось простое лицо.
Немного сурова, и русоголова,
и к щечке прилипла прелестная прядь.
Дождался я паузы и позвал снова:
«Послушай-ка, милая, как тебя звать?»
Она на вопрос помолчала сначала,
потом посмотрела зло через плечо.
«Еблысь Идинахуйновна!» - отвечала.
И вновь за работу взялась горячо.

***

Не откажите, девки, парню в блуде -
не то он станет гнусный педераст.
Не откажите в ссуде вы Иуде -
иначе он кого-нибудь продаст.
Не откажите женщине в капризе -
откажете себе же на беду.
Не откажите в ласке бедной Лизе -
не то она утопится в пруду.
Не откажите другу вы в совете -
не то цена вам будет медный цент.
Не откажите малышу в конфете -
не то пойдет он нюхать клей «Момент»
Не откажите кинуть псу котлету -
не то не будет он вилять хвостом.
Не откажите в похвале поэту -
иначе он подавится стихом.

***

Сладкоежки любят груши.
Горцы любят свой аул.
Если ты стоишь на суше,
значит, ты не утонул.
Если ты лежишь весь влажен -
вышло все же утонуть.
Любишь ты ее. Она же
тоже любит что-нибудь.

ПОДАРОК

Я целыми днями маячу в окне,
загадочный, как апостроф.
Друзья мои, подарите вы мне
необитаемый остров.
Я всех вас люблю, но я крепко устал.
Простите, с кем был я в ссоре.
Мне нужен не этот шальной карнавал,
а зелень и синее море.
Пусть остров тот будет прекрасней поэм.
Пусть птицы поют на заре.
А Пятниц не надо. Не надо совсем -
пусть даже в календаре.
Друзья, вам слабо подарить островок,
который мне будет раем?
От рая тогда лишь бывает прок,
когда он необитаем.
И там я забуду привычную грусть.
Покой обрету я полный.
Я буду писать вам, конечно, - клянусь! -
бросая бутылки в волны...

Источник: http://prodesign.ru/_/victor_mishkin/

АСЯ КАРЕВА (1979-2011) Симферополь

Поэты — Thu, 02 Jan 2014 00:10:19 GMT

ЛАМПЫ И ЧЕМОДАНЫ

Наталье Хунчак

Ihre Taten werden vielleicht draußen im Schnee
auf dem Hof tiefe Fußspuren hinterlassen,
mehr aber nicht. (Kafka, Das Schloß)

Пока не наступил день –
Складываются складные чемоданы –
Наполняются пеплом, жгучим алкоголем,
Несгорающими спичками, перечницами
Для коврового бомбометания.
Коврового бомбометания.
Бомбометания. Бормотание.
(здесь про что-то герцогиня
Или одного княжеского рода?)

Входит отец включает люстру –
Лампочка разрывается фейерверком
На ковре оставляя ничего после себя.

Уйду, размножу дым на балконе –
Как будто от этого станет больше меня,
Будто я продлюсь неплотным веществом.
Липким пóтом.

Потом – чемоданы.
Собрать бы с собой Дюрера,
Где перед его грустным маленьким портретом
Плачет друг в зимнем зелёном зале –
Генрих, три обруча вокруг сердца:
Что там хрустнуло, Генрих? Неужто карета?
Нет! Цела она, мой повелитель…

Это в Шварцвальде на Соколиной скале
Девы разбивают чопорный пикник
До избытка адреналина и кислорода.

Помнишь, Наташа? Там мы пели,
Ты говорила – Кафка. Кафка.
И следы на снегу на замкé –
Всё, что осталось между нами.
ТАИНСТВО ВРЕМЕНИ

День Успения долог и скор.
Хорошо, что друг оставил радужную банку
Хрупких шариков, уезжая под звуки марша Агапкина:
Allons enfants de la Patrie, le jour de gloire est arrivé !
Утром мыльные пузыри взрываются в лампах
офисного несветлого света, в лицах хмурых
туманных (вчера многие не удержали пост).
В длинных часах песок туда и обратно падает:

Один итальянский физик Лоренцо фамилия на М.*
на примере А<лисы> и Б<оба> доказал, что
Время – да, оно в оба направления сыпется.
Энтропия – Бог с ней. А точнее, Он там, где.
когда. давно. это. было. всё. началось.
Лоренцо говорит, что мы не видим, как кофе
в морозилке закипает, потому что <…>
(следует очень научная терминология)
Главное, что прогрессивная, наученная опытом
языкатого всклокоченного дядьки, профессура
мира не опровергает всё вышеизложенное.
И я верю! И они верят! А как не верить?

Вот эта вера печатью пылает на лбу
молодого бородача в супермаркете.
Он будет есть сельдь малой соли
и улыбаться рыбному вечеру
Успения Приснодевы на Сионе, ведь
он уловил одним мигом
своей улыбкой вековых формул credo
одним миром помазанных соотечественников.
________________________
*речь идёт о работе Лоренцо Макконе "Quantum Solution to the Arrow-of-Time Dilemma", опубликованной в журнале Physical Review Letters 17 августа 2009г.

ЭКСПЕРТНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Се, человек обычный.
Совсем обычный как салат на пляже гостиницы "Ялта"
(стоил 5,05 грн. для туристов по курсу до кризиса он)

Одни говорят - се, музыкант.
Ведь у него диплом о музыкальном образовании
Он говорит "полифóния" как моряки "компáс"
Любит Баха и барочных композиторов,
прочно верит в высшую алгебру гармонии
Впрочем, музыка только происходит
с ним эхом доносящихся звуков

Другие говорят - се, умный.
Эрудирован энциклопедически,
постоянно знает языки,
чтит научный дискурс, сны Менделеева,
неоднозначен в исторических оценках
Даже Джойса однажды любил в школе
Когда кто о Сократе станет платонически скучать,
всегда готов беседовать, кивая и уводя вдаль
Тонкий ценитель живописи по ту сторону поп-арта,
концептуализма и постмодернизма
(знание таких слов само по себе
свидетельствует об отсутствии поверхностности)
и праздный посетитель Пинакотек

Иные мнят - се, широкая душа.
Засыпает каждый вечер, познав
взаимность информационного потока
ICQ, скайп, снимки на сайте vkontakte
Представлен к обмену комплиментами
в социальных и маргинальных интернетах
Замечен одновременно в разных районах городов,
пил пиво в парке, на Мангупе пел гитарам бардов,
посыпал пеплом страницы ненаписанных стихов
При ярком свете утра многозначителен,
читает Евангелие случайным попутчикам
Плачет и наблюдает за бабочками
Со стороны не всегда видна траектория
его воодушевлённого движения говна по сливу

Се, человек - совсем обычный.
Редакция долго думала над его личным делом
За неимением единого мнения о нём,
Ходатайствует судить о делах их, не характеризуя
(и добавляет, что в салате ялтинском обыкновенном
чудесно сочтены бананы, яблоки и дни)

* * *
Желтеет полями львиным цветом
День-одуванчик весь в пчёлах.
За летом недолгим – раз и нету –
Едет Всевышний – гром, порох.

Мы смотрим в экраны, прессу, ленту.
Каждый с короной – гол логос.
Нетрезвый психолог Фрейду в жертву
Женщин сжигает – прочь, робость!

И чёрным, горячим чудо-чаем
Жизнь освящая, сквозь бездну
Прозрачную память замечаю,
Дерзко за нею в сон лезу:

Стою под берёзой – солнце слепит –
Жду, пока капля в рот капнет.
А там за спиною – топот, трепет.
Смехом у входа в рай пахнет.

СЁСТРЫ

Эля и Диля журналы делили.
Спицами пончо, розы крючком,
в зеркало – шнырк, стрелами – зырк,
ах, хороша душа!

У другой ткань. Игла, не рань.
Звонкий Зингер с танцем пылинок –
Педалями, Эля, жми, летай.

Готово, готово! Весна – слово,
наряды – дело, помады и тень.
Торопят серебряным смехом крылья.

Красавицы, девочки, Эля и Диля –
цок – ступенька, цок – другая,
цок-цок-цок… улица, далее

вот начнётся. вот. Вот…

…Это не танцы. Тут бьёт ток.
Клоны лейблов, лица камнем,
под стробоскопом смена кадров…

Бабочки нежные Красной книги,
я вам билет на полвека назад.
Туда вернитесь, лучше – бегите,
пока я помню о вас так.

АТТРАКЦИОН

На отшибе луна-парка старец-коробейник
Фигуры таро анимирует словом.
Сказал, улыбаясь:
«Вот-вот начнётся!
А пока же – тяни жребий, милая, тяни
И не забудь забыть всё, что будет быть».

Но памяти моей завидует всякий:
Ей, хоть тень мылом клей –
Всё по полочкам гордости лет кладёт.

Вдруг – краски танцев, музыка,
Огни фейерверков, смех и грех
Проносятся смерчем… Всё. Тихо.
Только часы сердцем бьются –
Не тик-так, а тк-тк-тк-тк-тк

Сумерки. Бог взял молот – новую луну щербатить.
Я в траву навзничь, – авось, не заметит, –
Покрыта щебнем грохота небесных дыр.

Былинки девы-Коры непоколебимы,
А с ними и мне покой выпадает росой.
Утром люди обозрений колёса заполонили,
Ветрами лёгкие шатры крепятся,
Снедь в тирах – метким стрелкам приз.

Участникам пробуждения мира предложено
Два пути на выбор добровольный:
Зал славы мёртвых или дом живых.

Сомнений нет, страх дремлет,
Вхожу в анфиладу галерей и библиотек,
Ниточкой Ариадны вкрадываюсь в беседу
Призраков древних мужей и жён.
Тема: «Надо ли губить Зло?»

Мудрые весы мнений рождают
Моё решительное «нет» –
Орфей не повторится, ибо Дионис – свет!

Сразу пришли тени теней с шутами,
В тогах оракулы идентичности раздают.
Вакханки обнажённые лад предвещают,
Живые, в порыве встрепенувшись,
Гравируют под куполом римское FELIX

Источник: http://www.promegalit.ru/publics.php?id=726

АЛЕКСЕЙ ИЛЬИЧЁВ (1970-1995) Санкт-Петербург

Поэты — Thu, 02 Jan 2014 00:04:28 GMT

Алексей Валентинович Ильичёв родился в 1970 году. Жил в Петербурге. После восьми классов школы закончил техникум. Служил в армии, работал на стройке. Рисовал, писал прозу. Увлекался восточной философией. В феврале 1995 года вышел сборник его стихов «Наброски равновесия». Летом 1995 года утонул под Москвой в возрасте 25 лет.

* * *

Когда ложь по убитым рыдает,
И палач начинает скучать,
Поленись, моя плоть молодая,
С подобающим блеском в очах.

Поленись, покурчавься, как травка,
Да спиною потрись об углы.
Пусть расставит торговая лавка
Тех, кто стоит такой похвалы.

Нам с тобою не след придираться
Ни к кому. Но сторонкой, бочком,
Чуть шурша, не спеша, пробираться,
Хоронясь за помойным бачком.

Что нам те похвалы, укоризны?
Я послал свои письма в Китай.
Пусть душа ошибается в жизни,
Чтобы жизнь становилась проста.

Простота - без хвоста и весла,
Без ступенек, а так - как захочет,
Начиная с любого числа,
С этой жизни, с той смерти, с той ночи...

Что же попусту клянчить у нищих
И искать в бороде палача,
Если кто-то невидимый тычет
Прямо в грудь наконечник луча?..

Звезда друидов

Мои неряшливые строфы
Подняли головы, как дрофы.
Поют ли дрофы - как узнать?
Но эта ночь черна, как кофе,
И только фонари видать...

             Я выплыл на пустынный брег
             И сам себе - варяг и грек...
             О, если б греки и варяги,
             Или хотя б клочок бумаги,
             Или хотя бы выпал снег...
             На берегу растут коряги,
             И мох напоминает мех...

И на кого держать обиду?
Любителю морского вида
Здесь было б фирменное блюдо.
Но я не помню и не буду
Припоминать эфемериды
И клеить битую посуду.
Зане в моей родне друиды...

* * *

В соседней комнате темно
И тянет холодком.
И кто-то там стучит давно
По стенке молотком.

А иногда и кулаком -
С размаху и со зла.
И стук уходит далеко
Из нашего угла.

Но иногда и головой
Он, надрываясь, бьет,
Не зная, кто поймет его
Так, что его проймет.

Ну а когда ему совсем... -
С разбегу во всю прыть,
Уже отбитым телом всем,
Он начинает бить.

Стена стоит, как истукан,
Из тела кровь бежит.
И даже жалко мужика,
Что на полу лежит.

* * *

Летит над нами бог зимы -
Бог тишины и изобилья.
А наши скудные умы
Покрыты купленною пылью.

Нам все мерещится четверг
В костюме дворника. И что же?
Он наши просьбы все отверг
И наши избы уничтожил.

Опять сомнение в умах
И расхождение в ответах -
Непостижимая зима,
И безответственное лето...

* * *

Возможно, надо крикнуть в пустоту.
Она - темна, она чего-то просит.
Но, чтобы крикнуть, крика нет во рту,
И камня нет в руке, чтоб можно бросить...

Есть вариант стоянья у окна -
Чтобы стоять без камня и без крика
И, может быть, увидеть - вот она -
Настала ночь - темна, дурна и дика.

* * *

Я окружен невидимой защитой,
Но странно, что никто не подойдет
Ко мне из тьмы, которой все накрыто.
Теперь скажи - куда мой путь ведет?
Куда ведет?.. Туда, куда с опаской,
Быть может, изредка загляните и вы -
Вот так видать из-под размытой краски,
Как грубый холст пересекают швы;
Так провожает странника крестьянин,
Сочувствуя, завидуя, боясь
Задеть плечом натянутую втайне
Какую-то неведомую связь...

* * *

Полетели птицы
С кладбища на звезды.
Мы пойдем топиться
В воздухе морозном.

Мы пойдем толпиться
На вечерний снег,
Попадая в спицы
Чьих-нибудь телег,

Забывая звуки
Справедливых слов,
Согревая руки
О свое тепло,

Не берясь за дело,
Тая не спеша...
Тело-т-мое тело,
Д-бедная душа...

* * *

Так ячейки этой сети
И просторны и малы -
Попадешь, куда не метил,
Не найдешь своей стрелы.

Поаукай, покумекай,
Поищи да заблудись.
Раком в руку, греком в реку
Утопись или вцепись.

Вкус смертельного укуса
Растекается внутри,
А высокое искусство
Выпускает пузыри.

* * *

Н.

Моя любовь, как снег и лед -
Она и тает, и плывет.

И вся вода горит огнем,
И мы ее губами мнем.

И я ресницами гребу
По наклонившемуся лбу,

Чтобы поймать тебя, ничья,
Лучом, как рыбу из ручья...

* * *

Вокруг меня веселый лес,
Как оперение стрелы.
А я теряю интерес
Ко всем, кто мне милы.

И всем, кого я здесь люблю
Сегодня и давно,
Смотрю вослед, как кораблю,
Идущему на дно.

А через лес идут огни
И ищут, чтоб найти
Меня или слова мои,
Или мои пути...

…Леша был человеком без внешности и без личной истории. Он казался вам тем, за кого вы готовы были его принять. Пример тому — наше знакомство, когда я не выдержала проверки на вшивость, попавшись на крючок соблазнительно легкого учительства. Леша мог выглядеть трудным подростком, простеньким пареньком с рабочей окраины, студентом философского факультета, начинающим композитором — в соответствии с подсознательным заказом окружающих. Реальная биография — восьмилетка, техникум по какой-то электрической специальности, армия, работа на стройке — имела к нему такое же отношение, как одежда к телу: в любой момент можно переодеться. Он не был привязан ни к какому социальному статусу. Я думаю, единственно правильным ответом на вопрос, кто этот человек, было бы его имя.
           Поэты считали Ильичева поэтом. Сам он поэтом себя не считал. Художники, наверное, тоже бы приняли за своего — Леша рисовал легко и невероятно талантливо. Он заходил ко мне вечером — обычно я что-нибудь варила-жарила на завтрашний день — и мы между делом болтали, пили чай у плиты. Иногда присоединялось мое семейство, иногда Леша устраивал с детьми в соседней комнате "войнушку" или подушечный бой. Потом мы сидели на кухне и слушали, как он читает из очередной общей тетради.
           Почему-то мы всегда много говорили о смерти. Он страницами наизусть цитировал тех авторов, о которых я знала понаслышке. Когда он успел столько прочесть, загадка. Вряд ли в библиотеке техникума или в армейском красном уголке стояли тома Шестова или Лао-Цзы. Его любимым поэтом был Ходасевич.
           В последний раз мы встретились 3 июля 1995 года. Леша впервые пригласил меня к себе. Пили чай с тортом в честь дня рождения — на следующий день ему исполнялось 25 лет. Мы разъезжались на лето — моя семья на дачу, Леша к друзьям в Подмосковье. Две недели спустя он утонул в мелкой подмосковной речушке...
           И вот оказалось, что он все-таки оставил следы, хотя прошел по жизни очень легко, скорее — над жизнью. Еще в феврале 1995 года вышла крошечным тиражом тоненькая книжка стихов "Наброски равновесия". Посмертный вечер в Центральном лектории собрал полный зал. Кроме стихов, Леша писал удивительную короткую прозу трудноопределимого жанра. Почему-то мне кажется, что сейчас он не стал бы возражать против того, чтобы мы писали и говорили о нем, публиковали рисунки и рукописи. Хотя могильная плита на Ковалевском кладбище имеет так же мало отношения к Леше, как его трудовая книжка или военный билет. То, что было его настоящей жизнью, никуда не исчезло. "Как пятна на шкуре леопарда встречаются при ходьбе, вот также придется встретиться когда-нибудь мне и тебе". Просто леопард сделал еще один шаг...

Наталья Абельская

Источники:

http://magazines.russ.ru/volga/2013/1/i14.html

http://prisutstvie.progressor.ru/alm15/spots.html

ОЛЕГ ЗОЛОТОВ (1963-2006) Рига

Поэты — Wed, 01 Jan 2014 23:33:28 GMT

Родился в Риге. Печатался в рижских журналах и альманахах «Родник», «Даугава», «Орбита» и др., «Антологии русского верлибра», альманахе «Улов». Первая книга («18 октября». Рига: Pop-front, 2006) вышла за месяц до смерти автора.

ОСЕННИЕ СКРИПКИ
…о скелетик сюжета, гардина несвежего кофе -
из колетов не лучший - во тьме, где блестящие кольца
белых платьев в испуге, чешуйчатых воротничков -
все любовью пятнается,
душеньки рвутся, цепляясь
из цветочных аквариумов с канделябрами теплого дна.
ах, в предчувствии марта
я стану ронять марципаны
моей электрической рыбке Гимнарх
словно голову - в волосы, словно у туберкулеза
нет заботы иной - только женщине в волосы бить
красных бабочек пятна, зеленые ленты алоэ,
вкус и запах дождя, кодеина, надежды, судьбы -
что Господь не оставит едой и питьем и одеждой,
и жуков, и букашек, и палочки-листья снесет
к остывающей лампе, жестяной коробке из детства,
где стекляшки и бисер,
где все мандаринами, все…

К ВИОЛОНЧЕЛИ
ах, как же нам теперь - Бог весть
- о нет, малыш,
печально и легко: ведь в танце лепрозерки
пластаются снега на прошлогодних листьях,
и сладкой тишины
в оранжерейной зелени
свиваются шаги - все медленные, как
панбархат ли, муслин несчастной Айседоры,
и столь привычна дрожь на шее
пиччикато,
напавший со спины !
любовь комками в горло
так к сердцу холодна - как наготове губ
муслиновых печаль,
как в камере побелка:
у инеевых стен бессмысленность в судьбе…
… и первой - скрипке все ж,
захлебываясь, стать
в измятых кружевах поэзией левкоев,
а здесь - все об одном: вольно ж Вам руки класть
на кринолины в пятнах канифоли,
поэзия моя,
мой нарыск в грязный наст!
как в листьях хорошо, как прятать в невесомых -
то в кучи соберут, то ветер разнесет…
не так ли и душе - когда срывают с нар,
и окна - настежь в лед,
и щупают изнанки
ни хлеба не найдя, ни слоников с комода -
не так ли и душе, свернувшейся в комочек
на сквозняке,
пред балом - ленты вить?
… все, глупый зверь наврал. За пригоршню монет
у душеньки самой и ветры, и приливы,
и капли на снегу - так метит сыпь перины,
все чаще и темней,
за кругом круг темней.
ах, как же нам теперь? пастелью за постель
одарена, лежит виолончель в инфаркте,
подагрик-дирижер! ну что же вишней харкать,
и девушек пускать, напутавши, в метель?
уславливались, что
снег - холоден, наст - жгуч,
кровь дымная легка,
мой пес, мой тяжкий ворон!
но трудно соблюдать,
но трудно дымным горлом
не подхватить за леденящим воем,
за карканьем:
так трудно соблюдать!

***
мой сладкий мой небесный папа я чем-то виноват
как родилась во мне
печаль отпрыгнувшей гиены глухих составов дрожь на
снегопад бессонницей бредовым ли биеньем
в саду саксона, лизанного всласть
мне в рот глядеть больничной ночи власть
вороньей ветки тяжелее к родам
заглядывать как в роль как в чашку с бромом
в заботе о прикручиваньи ламп
и боже мой и перепутав роли:
колониальным спившимся зверком при нежности
безногого сержанта?
как у перин застыть и как прижаться
и как - дрожать?
мой сладкий мой небесный что же с ней
с игрой тоски зачтен ли будет нолик от черных губ
затем ли выпал снег,
что ночь в карнизе оставляет ногти,
и не добресть к огню из этой ночи
и скоро смерть.

НА ОБОЯХ
в дождь, в болезнь, в беззвучности и в вымок-
шей, как плакать, перелистывая, пере-
шептывая старость - жизни, где от первых
ливней до последнего, на выбор -
ожидание, и всех метафор
скученность, и невозможность вариантов
в дождь, в болезнь и в церемониально-
сти и скудности событий и деталей;
связь и невозможность спазм и спален,
сквозняков и спазм, и по диагонали
ливнем рваных листьев, ливнем начисто
веток обрываемых, как пальцев;
ливня и дождем простертых кладбищ
дивной нежности пред их соитием -
невозможность тем уже, что ими
полнилось, что - повторяемость, от края
и до края, от ограды и до липких,
вяжущих, и тех,как приступ малярии,
в тяжесть и прозрачность глицерина
вписанных, как в невозможность - ливней;
тем - и это главное - что пере-
плет от переплета окон в вязкой глине
облаков; шпалеру от шпалеры
отделяют красные павлины

ПЕРЕВОД НАСЛЕДСТВА
продаю (зачеркнуто)
отдаю домъ за нагишомъ
две полслезиночки от Феди
скуластенький лафитник страсти
Голанскую Святую Матерь
а пуще мыши боронитесь
так в схламе в уголку
старушка выводила
буквы

О. МАНДЕЛЬШТАМУ
…но я привязан к такому -
по улицам, словно шлейф твой,
носить туманы над рельсами,
но я привязан, о нежность,
теряя на переездах,
плакать в елошные витрины,
а также, о нежность, а также
в печь вместе с закатом и снегом
последние класть поленья,
последние этой зимою.
и слушать, о нежность, и слушать,
как падает сажа в трубах,
и думать - таким же звуком
ровняют в манеже опилки
за булькающим шариком сердца,
и думать, о нежность, и думать,
и думать о камнях Сорбонны,
о нюрнбергских черных факелах,
и о кострах колымских,
и помнить: последняя нежность -
разъятый на шарики ртути
блестящий и трепетный разум
в холодной ладони простыни,
и незачем жить, выходит.
но я так привязан, о нежность!

***
что за бес в полукружиях окон закатом тиснен -
опершись головой о метель, с чешуей в кулаке,
опершись, как о барскую шубу в передней - лакей,
это Моцарт пирует хамсой,
это все называется снег,
это рыбьих головок с небес кутерьма и печаль,
это жгут православные ворвань в золотых витражах,
и не будет метелью распят пианист с этажа,
но метелию сбудется, как пианист обещал:
в ароматной картонной коробке
апельсиновых шкурок очаг,
и кальмары плетут свои страсти на южной стене,
и когда-то еще догорит ледяная свеча,
и хамсы еще полный карман, и за окнами снег.

РОЖДЕСТВО
в саду поземка белых хал и саек,
затеяны бирюльки декабрем,
снег рушится, и кажется пиленым,
фигуры бьются в тонкие филенки,
как если бы кричал разносчик «сахар»
как дети бы кричали «люминал,
и нам, и нам…»
случайную облатку
просыпавши на нянюшкино платье,
на вату в хвое - нафталином в вате
рот шепчет снегу, свету «люминал»
и зябко над вечернею землей
снежинки трут надкрыльями о ноги,
и ребрами декабрь разлинован…
тосклив дуэт болезни и больного!
мне кажется один из нас умрет
изящной смертью - от удушья светом
как если бы зеленой краской
солнце
нарисовать на черепице крыши,
и выставить, не дав просохнуть,
как взять с постели - с крестиком, в кальсонах -
в холодный сад, где заморозки вишен.
и мнится - эти трое не дойдут:
я как слепнями, высосан любовью
вкруг глаз, в паху, у губ…
Великий Боже,
ведь правда - эти трое не дойдут?!
Что и висеть, что и плутать, вминая
колени в снег, в обход огней и кладбищ,
нащупывая в изморози складок
подарки милосерднейшей из складчин -
перо, кусочек сыру, люминал…
И, спутывая шепот на бегу.
уже Елена, и Елены губка,
и воды Лены тянут в море сгусток
бескровных тел, и шепчут на бегу:
что и висеть, что и плутать в снегу…

***
осенние скрипки и зимние скрипки Шекспира!
мне б на ночь - стакан молока да глоток Элюара,
что ж у подбородка лелеять колючие грифы
до окоченения,
в черные эфы смыкая
улыбки во сне - из сладчайшего рода улыбок,
улыбки старухам непуганым, пьющим из лужи:
«что, бабушки, жарко?»…
а так - не ободрить болезных,
а тем не ответить - легко, в два приема, поднявшись:
«так жарко, родимый, такая-то выдалась осень…»
ах, глупые страхи европиного подбородка!
ах, ивы приличий, зеленые ноги поэзий,
осенние скрипки и зимние скрипки Шекспира!
столь долго качаться в нелепых пиитовых шеях,
каким бы - глоток молока да глоток Элюара.

***
такие пуанты и пальцы у ваших стихов
мой грустный ребенок фарфоровая балерина
реабилитация знаков грамматики, их переливы
ах восклицательный крылья (крылами) такое
откуда такое вопрошая склоняясь уже ль
возможно теперь в полутьме до портала
едва не касаясь едва средоточие жеста
препроверяя на сухость и легкость гортани
не сделав движенья но будто и сделав уже ль
возможно (плечами? ключицами?) в воздух как в терцию
запаздывать падая зная что это движение
еще не проверено в немилосердном партере
себе и взыскующим: сцена не света но прежь
не сцены но прелестей комнаты для репетиций
взыскует как грамоты ибо прерывиста птицами
ее бесконечность бывает и в этом вся прелесть
себе и взыскующим: ямы оркестров и бездн
лучше на белом фоне - бумага клавиши или вуали
быстрые и ты объясни им как это бывает
что такт что в конце неизбежно
согнуться и в прорубь прожектора в точку
(им сверху отчетливо словно Его реснички упавшей отсвет)
но это как в прорубь снизу
заглядывать в божественном перегорая восторге

***
май капельница все в меду
когда б я мог любимая когда бы
менять слова на запахи когда бы
май капельница все в бреду
расплывчато
и окон не отвесть
в вишневый рай от воспаленных в рае
вишневых ставень за стеклом и рамой -
все пристальностью движимо как если б
не паралич в перестановке от
стены к окну дивана и банкетки
придвинутой уже вплотную кем-то
из персонала
если бы не воск
за жалюзи натекших сквозняков
и тающий как если б день - не вкладыш
в уста припадка но и переход
за дивное полуусильем клавиш
движенье глаз от яблока к окну
и дале от нагретых цифр и складок
за прорезь циферблата как в минут
томительность как в обмороке в классах
в их римский строй за недостатком двух
в смятение и шарканье сандалий
когда б менять на запахи и даты
слова май капельница все в меду

***
страхи темной реки, и туманов, и ланд,
о помедлите у золотых изголовий!
жизни не было… льется и тянет коллодий
музыки у керосиновых ламп.
о утештесь молочными стеклами ламп
от дождя, облепившего дом и качели,
жизни не было… но не поспеть отреченью
от дождя и от скрипа веревок качельных,
и души, и ее зачарованных ланд…
нам у музыки - смерти б учиться, а мы - все качелям,
мы - душе, и ложбинке в ее золотую никчемность,
этой связи окна и дрозда в воспалении гланд,
где за тысячу верст по зрачку его и придыханью
жизнь лилась, как в затылки царей - золотым опахалом,
как из шума лесов - в мотыльки керосиновых ламп.
жизни не было - это мясник все никак не закончит картинок в альбом,
только - мясо, душа, свежекрашенной яхте в кильватер,
как на палубу строчки, бросает горстями любовь,
только ланды мерещатся в вантах, и так оживают.

***
на плоской ещё земле, в леопардовой шкуре листьев,
легко, дожидаясь охоты шептать:
ну что, клочок бумаги скомканной, что, птица,
звенящая в терновнике; что, самурай пернатый, столь виолончельны
твои уста, слабея – так виолончельны; что древо раздвижных твоих дверей,
разбухшее вчера от снегопада – заходит ли в пазы на сквозняках;
шептать:
о некто, прижавшийся ко мне, бормочуший; я зябну; шептать:
не здесь, о благодарный, бормочущий, сие неудовольство
и есть тоска (Спиноза) я путаюсь; потом все будет
принадлежать тебе когда лишенный речи – бархата во что
когда-то заворачивались вещи «удлиненные тени деревьев и облаков»
«преддверье леса» «леопардовая шкура листьев»
«есть некая скрипка в волшебной флейте» я путаюсь; всё будет
принадлежать тебе: труп заклинателя осадков и пресмыкающихся
и его ожерелье из высохших плодов рябины и все ожерелья и слава
не то участника одной их воин пунических не то родства
с одним версификатором я путаюсь; и валуны
расколотые надвое морозом в владеньях иннуитских – как теперь
принадлежит тебе мой бархат, мой язык,
запутавшиеся в сложноподчинённых
пред бредом гона
все теперь – потом

***
небытия желаю, мистификации небытия хотя бы; сроки
безразличны; блистательных кошмаров – сдвоенных, строенных,
где лишь птицы слоили бы тишину, пугаясь дыма или
предмета на темной воде; где лишь птицы слоили бы
дымные пласты тишины со звуком удара воздуха о дымовые трубы,
где лишь птицы, повторяющиеся, длящиеся. Трудно
лишь кровищу смывать с одежды, только бессонницы водорослей
быть свидетелем у таких берегов, где История еще не начиналась, а всего
уже предостаточно: шарик дракула бордусан – ряд бессвязный, но столь же бессвязны любые
ряды. Только рефрены, рефрены логичны в основе, как птицы, как быстрые
птицы. Все всех забыли – сколь трогателен во склерозе Создатель, сколь нежен!
как Тынянов местами. Путаясь от перины к перине в блеске трижды нежнейше
вложенных друг в друга кошмаров – сколь нежен! В жесте крохотной балерины,
брызнувшей с комода при попытке зажечь лампу или хотя бы приблизиться
(все рассыпается!) Если это полиэтилен выпрямляется в мусорном ящике
(if!) – не оборачивайся, не оборачивайся в холодном доме, в звенящем,
как зимние тамбуры на бегу – тишиною, изболевшаяся в своем уголку душа, не мучься.
нет вещи, которая не могла бы твоего Спасения стоить, ибо ты ничему
не кратна. (Встать и с такого песка и брести и очнувшись под взглядами всех балерин
встать и очнуться: под взглядами всех балерин
встать и т.д.

Источник:

http://www.orbita.lv/publications/1031
http://www.orbita.lv/

МАНУК ЖАЖОЯН (1963-1997) Ленинакан - Москва - Париж - Санкт-Петербург

Поэты — Wed, 01 Jan 2014 23:12:38 GMT

Родился в г. Ленинакан (ныне Гюмри) Армянской ССР. Учился в Ростовском ун-те, окончил отделение худ. перевода Литинститута (1990). Преподавал в школе, в Христианском гуманитарном лицее. С 1992 жил во Франции, был литературным обозревателем газеты "Русская мысль". Автор кн. стихов: Селект. Париж, "Industria", 1997. Печатал стихи в газ. "РМ", "Час пик", в ж-лах "Новая Юность" (№ 17. 1996), "Стетоскоп", № 17, 1997. Сотрудничал как критик и эссеист с еженедельником "РМ". Посмертно издана кн.: Случай Орфея. Стихи, эссе, рецензии, дневники. СПб, изд. ж-ла "Звезда", 2000

Автор многочисленных критических и публицистических статей, эссе, а также переводов из армянской поэзии. Книга стихов «Селект». Был сбит машиной в Петербурге, куда вынужден был выехать для продления французской визы.

ПРОЩАНИЕ С РОССИЕЙ

Моим дочерям

Не осталось во мне ни следа от тропической неги.

Забываю, как солнце душисто и камень горяч.

Ничего, кроме темного льда и соленого снега,

Из которого дочь моя лепит – кулич иль калач?

Мне любая разлука, любая разлука посильна

(Оттого, что надеюсь на более пестрые сны)

Даже с братом родным, даже с именем колким Россия,

Даже с тем, что в цене, даже с тем, чему нету цены.

Что там ни говори, а гнездовье всегда есть гнездовье,

На своей ли земле, на чужой ли – не все ли равно?

Но, покрытая телом твоим и политая кровью,

Возвратится к тебе через годы как хлеб и вино.

Ах, я знаю тебя, я, почти что на треть обрусевший,

Да, я вижу тебя, удалая империя зла,

Ты, пекарня и бойня, где кровь не бывает несвежей,

От ножа отвела и от черного глада спасла.

                                                                       Нач. 90-х

 Моей матери

*   *   *

Как заика, пытаюсь сказать неказистое слово.

Это осень – виновница бед, приводящих к зиме.

Что-то с миром случилось. Чудной, виноватый, беззлобный,

И боится, как грешный малыш, коридоров во тьме.

Все чего-то стыдится, лукаво добреет, как будто

Нашалил и разбил, и осколки пугливо собрал,

Все мучительней ждет, все, взрослея, считает минуты,

Ибо знает – простят, нужно только умело соврать.

Что за вязкая чушь, отчеканенной речи подсудна,

Что язык заплетается в сетях и нитях волос?

Не о том я писал, но в душе безотчетно, подспудно

Это чувство сиротства в мальчишке и мире слилось.

Так под осень всегда. Словно все разошлись или поздно

Возвращаются в дом, где невидимый кто-то забыт.

Так под осень всегда проливаются строки и слезы.

Так под осень всегда, мой угрюмец. Не помни обид.

                                                                  ноябрь 1985 г.

*   *   *

Не молчи. Окруженье мое как один молчуны.

Я дождаться не смог ни единого звука в ответ.

Отзвонили звонки. Отсвистели свое свистуны.

Отшумели шумы. Отвертелся сентябрьский ветр.

Не молчи. Будто пойман врасплох провинившийся свет,

Попритих, в оправданье свое ничего не найдя.

Будто умысел чей или Господом данный завет

Эту тишь породил, эту радугу после дождя.

Не молчи. Это сладкая вещь – предаваться словам.

Не молчи, говори, говори, нарушая запрет.

Не молчи. Я согласен со всем, ты как прежде права.

Не молчи. Я полжизни искал этих райских бесед.

БАБУШКА

Ты спряталась в пшенице. Я один

Средь скал отвесных и седых вершин.

Ну а точней, холмов в 120 м,

Тень от которых обращалась в темь.

Ты спряталась. Мне было восемь лет.

Тьма в пять минут преображалась в свет,

Что лился профилактикой от гриппа

Вниз, на поселок городского типа.

Твоей то было, бабушка, игрой

С моим испугом и моей горой,

С моею поздней и картавой речью, -

Где все ж неведом киркегардов страх,

И где берут и носят на руках,

И льют мацун на выженные плечи.

Все это были горние дары

Родства по крови противу жары

И заговором старческим от хлада.

Когда тряслась ты в энных лет пальто

В декабрьском замороженном авто,

Пред тем, как город затрясет как надо.

Не потому я плачу, что трясло

Наш городок по первое число,

Ну а точнее, под число седьмое.

А оттого, что трещина легла

Меж тем, где детство, и меж тем, где мгла,

Меж тем, где я один – и мы с тобою.

            29 дек – 14 февр 97

ЯЗЫК

Не искушай чужих наречий, но постарайся их забыть.

Ман

дельштам

Вначале труднейшие звуки

Даются легко, но затем

Твои опускаются руки,

И ты остаешься ни с чем.

Уходишь с пустыми руками,

Набивши немотою рот.

Постылая музыка камня

Фальшивые ноты берет.

Пустяк. Ведь не всяким же словом,

Их уст исходящим, я жив,

Но хлебом единым и новым

Вином из гамейской лозы.

Ты встанешь на крик петушиный,

На клекот на галльский, на рык

Гортанный – на рынок блошиный,

На птичий, мой птичий язык!

Я нем, оттого что не знаю,

На чьем языке говорю,

И чье исповедую знамя,

На чьем пепелище горю.

Но если все дело в гортани,

Что ж, празднуй победу, Париж.

Молчу, шепелявый, картавый,

И ты, златоустый, молчишь.

                                                                         авг. 95

МОСТ МИРАБО

Сена словно уже не течет под мостом Мирабо.

Был я здесь болен. Теперь ничего. Мир и любовь.

Та любовь прошла, утекла из-под моста.

Из-под руки, из-под пера, из-под листа.

Четверо статуй живут под мостом, под мостом Мирабо.

Пьяные взелень. Пьют «Алкоголь» наперебой.

А Сена словно уже не течет, словно стоит,

Словно ошибся тогда на мосту тучный пиит.

Или, скорее, тайна реки мне невдомек:

Сена течет только для тех, кто одинок.

                                                                         авг. 95

Из цикла

«НА СМЕРТЬ ИОСИФА БРОДСКОГО»

Он лежал без движенья, у двери, ничком и в очках.

Друзья говорят, не ложился, мол, ночью работал.

С лицом не Орфея, а больше еврея-врача

Он лежал, о движенье нимало уже не заботясь.

Не Орфей двуязыкий, не Нобель, а больше Эней,

Сердцеед-основатель, а если точнее, Вергилий,

Гид по мертвому царству, по дольнему царству теней,

Тех, что в зимнем Стокгольме его, говорят, окружили.

Хорощо египтянам, у них все идешь и идешь,

И у жизни и смерти у них ни конца, ни предела.

Все, что нужно для жизни и смерти, с собою берешь, -

Нессесер, словари и перо, чтобы темень редела.

                                                            31 янв. – 2 февр. 96

* * *

Тоска и скука на улице Денуэтт.
Аж сводит скулы на улице Вожирар.
Доска и стулья на улице Дюрантон.

Вечер, как румынская попрошайка, садится на улицу Денуэтт.
Как бомж с овчаркой, стоит на коленях на улице Вожирар.
Как потаскуха, лежит на улице Дюрантон.

Ах, этот вечер, предтеча кризиса на улице Денуэтт.
Рукой подать до ближайшей клиники на улице Вожирар.
О, как печально сидишь на привязи на улице Дюрантон.

Только тем и тешишься, что Париж на улице Денуэтт.
Ковыряешь строку, как прыщ, на улице Вожирар.
Не о том, не о том говоришь на улице Дюрантон.

* * *

Я к тебе не вернусь из Москвы.
Ненавижу я Каменный мост.
Не сжигай корабли и мосты,
Не гаси и рубиновых звёзд.

Был апрель. Мы сидели вдвоём,
И не с дамой ведь, — с другом, река
Превращалась в бассейн, водоём,
А затем снова в реку. Рака

Говори, и сошедших с ума
Ты в свои четверги принимай.
Ты же помнишь, что значит зима,
Ты же веришь в потерянный рай.

Хорошо, что Нью-Йорк занесло —
Так, что даже Париж проняла
Эта зимняя песня без слов,
Этот Гейне, Верлен, тра-ля-ля.

Источник:

http://www.dikoepole.org/numbers_journal.php?id_txt=260

ОЛЬГА ВЕНДИК (1964-1993) Санкт-Петербург

Поэты — Wed, 01 Jan 2014 22:27:38 GMT

Узкие улочки Петроградской стороны, набережные каналов - наверное, самые петербургские места в Петербурге. Впитывая их в себя, росла Оля. И превратилась со временем в одну из самых петербуржских по-своему жизневосриятию поэтесс. Закончила Университет. Работала в Институте Экспериментальной медицины. Ушла оттуда. Преподавала в гимназии. Пыталась учить школьников тому, как нужно (или не нужно) писать стихи. Всегда радовалась их успехам, приносила и с гордостью демонстрировала примеры из творчества своих подопечных. Сумела найти средства для издания религиозно-философского журнала. И... всё. Таковы немногочисленные внешние приметы короткой Ольгиной жизни.

Ну а внутренний мир... Пусть судит о нём читатель по короткой подборке, представленной на этих страницах...

Михаил Владимиров

***

Тридцать два фуэте открутило июльское солнце.

Дайте занавес! - кончилось лето.

Пышный август исполнил последнее скерцо

Мотылькового кордебалета.

Только белая астра последнего летнего такта

Для поклона осталась на краешке сцены -

Балерина усталая в пачке измятой.

Осень бросит к ногам красный лист драгоценный...

1992

***

Хрустальным шариком дюшес

Под выцветший рояль закатится,

За стопку устаревших пьес,

Как пес в конурке, спрячется.

А ночью станет голубым

Зефирным легким облаком,

Шершавым, влажным, молодым,

Бессмысленным воздушным яблоком.

Над полом тихо прошуршит

И в форточку гулять отправится,

И хвост лиловый распушит,

Чтоб летним фонарям понравиться.

1992

ОСЕННИЙ ДУЭТ

Тише шороха,

То чуть слышнее -

Альт и флейта

В дали аллеи.

Парк заброшенный

И опустевший,

Запорошенный

Листвой поблекшей.

Шмель затихший

В цветке уснувшем

Притворился

Кусочком плюша.

Листьев желтых

Огонь прощальный,

Словно свечек

Свет погребальный.

Листья - свечи

Задует ветром.

Альт и флейта -

Прощанье с летом.

6 сентября 1988

***

Красной тушью на зеленом

Вычерти чертополох,

Акварелью на лиловом

Нарисуй печальный вздох,

Разложи пасьянс из листьев

На асфальтовой пыли,

Блеском тусклых аметистов

Тени улиц опали.

И увидишь, как напрасно,

Безнадежно и навек

Август вспыхнет и погаснет,

Как прощальный фейерверк...

ПЕРВОЕ ЯНВАРЯ

Запах хвои еловой,

Кожура мандарина.

Голубой и лиловый

Вензель из серпантина.

Догоревшие свечи

Теплым воском заплыли

И усталые плечи

Опустили бессильно.

Без печали простилась,

До дверей проводила.

Эхо смеха разбилось

О витые перила.

А за окнами сумрак,

Круговерть, непогода.

И встает, словно призрак,

Утро нового года.

Ноябрь 1989

***

Придуманная жизнь, украденные сны.

Кареты, конюхи, лакей ливрейный.

Придворные балы, гусарские усы

И медный колокольчик на дверях кофейни.

Цветы из Ниццы, земляника в январе,

"Кузнецкий мост и вечные французы",

Семерка, дама, туз, колоды треск, каре

И стайкой мотыльков порхающие музы.

Век золотой, постой! Поснись еще чуть-чуть.

Пусть отзвуком копыт и стуком экипажа

Почудься, покажись, минуточку побудь

Хоть эхом выстрела дуэльного "Лепажа"

1992

***

Все, что цвело, смеялось, пело -

Увяло, высохло, истлело,

В предсмертном сне оцепенело,

Заиндевело.

Беззвучно в воздухе промерзшем

Колючие снежинки кружат.

Озябшим птицам серый мякиш

Старушки крошат.

Последний лист, сухой и черный,

Холодным ветром обожженный,

Кружит по улицам пустынным,

Как пес бездомный.

Постой! Возьми меня с собою

В последний путь перед зимою,

Покуда снежной сединою

Не тронуты виски садов.

Сентябрь 1988

***

Мерцают ветки бузины

В слезах растаявшего снега.

Такой волшебной тишины,

Наверно, не было полвека.

И в озере из снежных слез

Сад, опрокинувшись, двоится.

За гранью зеркала сад грез.

Попробуйте в него спуститься.

Спуститесь в этот странный сад,

Где свет - как вздох, а звуки - тени,

Где за узорами оград

Дрожащий шепот отражений.

Бродя по саду миражей,

Мы сами призраками станем

И, заблудившись средь теней,

Как эхо тишины, растаем.

Май 1989

***

Стоя у парапета,

Присмотрись: лист кленовый на темной воде.

Разгадаешь ли этот

Золотой иероглиф на черном стекле?

За обыденным шумом,

За шагами и лязгом трамвайным услышь,

Как с отчаянным звоном

Дождевые секунды срываются с крыш.

Но, услышав, поймешь ли,

Как легко и беспечно в назначенный час,

Словно листик поблекший,

Ветер сдует с земли этой ласковой нас?

Март 1989

***

Что делать мне? Неровно разлинован

Судьбы моей единственный листок.

И найденное, наконец, но поздно, слово

Уже не впишется в зигзаги строк.

В руках держу горячее, живое,

Ладони жжет, и некому отдать.

О, если б можно было снова

Испорченный листок переписать!

***

Год за годом, словно час за часом,

Листопадом все больны календари.

Мир жесток, обманчив и опасен,

Но прекрасен, что ни говори.

Лишь бы мне успеть вглядеться в лица,

Драгоценные слова не растерять,

Мне б успеть понять, простить, проститься...

Время под гору летит - не удержать.

***

В назначенную пору

Из почек развернуться

И наслаждаться солнцем и дождем,

А осенью опасть, увянуть, умереть,

Чтоб выполнить закон,

Стать прахом под корнями,

Чтоб дерево цвело,

Когда весна наступит.

В согласии с Природой

Прожить и умереть -

Вот смысл бытия

1992

***

Стану листком бесприютным,

Песчинкой ничтожной.

Прихоти ветра доверюсь минутной.

Следуя ветру, сделаюсь пылью дорожной,

Сделаюсь прахом, землей, из которой

Поднимутся новые травы,

Юные рощи беспечно зардеют листвою

Не для своей, но для Божией славы.

Господи! Дай мне лишь силы немного,

Воле Твоей доверяясь,

Осилить Дорогу,

Вот я в руках Твоих

Вся. И ведома Тобою

После пути и подъемов крутых

Света не жду, но прошу лишь покоя...

1993

***

Господи Боже, меня не оставь!

Светит звезда Вифлеема.

Сбившись с дороги и заплутав,

Я преклоняю колена.

Стану мельчайшей частицей земли,

Ветром всесильным влекомой.

Воле твоей отдаюсь и любви,

Птицей взлечу невесомой.

Позолотят мои перья лучи

Вечной любви твоей, Боже,

Сверху я вижу - забили ключи,

Видишь их, видишь, прохожий!

Источник: http://svetlitsa.spb.ru/Texts1/OLGA.htm)

НИНА ВЕДЕНЕЕВА (1959-1992) Москва

Поэты — Wed, 01 Jan 2014 20:01:25 GMT

Из автобиографии Нины Веденеевой: Я родилась в 1959 году в Ялте, небольшом, с ладонь, городе между горами и морем. Где-то в четырнадцать лет по моей просьбе родители привели меня к ялтинской художнице В.П.Цветковой. Она и начала обучать меня. Надо вырасти в маленьком городе, посреди безмолвных сонных улочек с кривоногими собачками, чтобы понять, каким средоточием света, жизни бывают такие мастерские: разговоры об искусстве, непринужденность мысли и нарядов, вкус первых натюрмортов и впервые прочитанный Бодлер... В Москву я приехала сразу же после школы.

Столь резкий контраст климата, жизни, самой сути человеческих взаимоотношений ошеломили и словно придавили меня. Хотя появилось изумительное чувство: головокружительный мир новых понятий, людей, музыки, музеев открывался передо мной.

В 1983 году я окончила Московский полиграфический институт. В 1987 году стала членом молодежного объединения СХ СССР. Студенческие годы были сплошной борьбой за выживание. Но институт дал мне возможность познакомиться и учиться у замечательного педагога и художника, мастера Ю.К.Бурджеляна.

Как ни покажется это странным, самое счастливое для меня время наступило с приходом настоящих трудностей, когда без денег, не имея квартиры, я писала в чужих мастерских, в маленьких вымирающих деревнях под сереньким небом, в узких с лоснящимися боками кухнях, на дачах... И зарабатывала на жизнь, где только можно.

Величайшим чудом считаю я своих друзей, оберегавших меня все эти годы.

Величайшим чудом считаю я саму жизнь, каждый ее день, каждое мгновение, каждую секунду!

Творчество стало для меня настолько неодолимой, насущной, неотделимой от меня потребностью, что трудно, невозможно говорить о нем.

Что влияет на меня, что составляет мою суть? Как у дерева дождь, ветер, солнце — все идет в дело! Внутренне я вижу себя стоящей в изумлении перед нечеловеческой мощью и нежностью мира. Точнее всего я назвала бы свою работу словами П.Флоренского — «Вечное обретение».

Нина Веденеева умерла 17 января 1992 года.

В коллекции современного искусства Музея Марка Шагала в Витебске особое место

занимают графические работы Нины Веденеевой, которая жила в Москве и

умерла в 1992 году в возрасте 32 лет. В январе 1999 года в Музее Шагала

прошла совместная выставка графики Любови Жуховичер и Нины Веденеевой,

после которой Любовью Дмитриевной Веденеевой, матерью художницы, 33

работы Нины были переданы в дар музею.

Нина была не только удивительным художником, достигшим творческого

самораскрытия, но и обладала даром слова. Музей Марка Шагала рад

возможности познакомить всех посетителей сайта с наследием Нины

Веденеевой и выражает глубокую благодарность Любови Дмитриевне

Веденеевой и художнице Любови Жуховичер за помощь в предоставлении

материалов.

Стихи Нины Веденеевой

* * *

В садах есть для меня очарованье,

Которого не в силах объяснить.

Расставлены деревья как танцоры,

И совершают свой неспешный танец

Под музыку, неслышную для нас.

* * *

Две девушки, ленивые как полдень,

И пальцы сладкие от ягод винограда,

Жара и тишина, и крик цикад.

Две девушки, шелковица и зной,

Две пары алых рук, два рта кровавых.

Два обнаженных тела,

Ночь, море, звезды

И дни бездонные, бездомные.

И лето.

* * *

Может быть, и траве больно, как человеку,

Лишь оттого, что просто растет она.

Но из зерна терпеливо

Поднимает она стебли,

Обреченная на молчание.

Или просто жалоб ее мы не слышим,

Поверяя ей свои печали —

Оглушенные ими.

* * *

Все изменяется вокруг,

И я меняюсь незаметно для себя.

Все стало радостно.

Осень, ее печали

Делают более полным ощущение мира.

Все звуки сливаются в аккорд чудесный.

Краски становятся картиной цельной.

* * *

Скольких людей я за тебя принимала —

С разными лицами, в разной одежде.

Сколько шагов, сколько голосов

Принимала я за твои шаги

И за твой голос.

И уделом мне и наградой была

Лишь пустота.

* * *

Другие будут дни,

Когда со мной не будет

Таинственного властного голоса,

Тогда я буду с вами,

Вновь в скорби и унижении.

А ныне — я парю в сплетенье трав и неба.

* * *

Мы можем рассуждать,

Но красота живет помимо наших слов.

Она сияет цельностью и чудом —

И не дает в себя проникнуть.

Слова отскакивают от нее.

Она взлетает ангелом белым,

Летит над нами

И над землей...

* * *

Куда уйти?

До срока невозможен,

А в срок так будет легок мой уход.

Как взмах крыла,

Как тихий вздох девицы,

И так же для природы незаметен,

Как ныне пребывание мое.

* * *

Твердь неба, твердь земли едины,

От одного начала происходят,

И все меж ними крепко сплетено,

Ненужной нет ни крошки, ни пылинки,

Все — мощь одна.

* * *

Туда, в утерянную даль,

Где наших слов не смолкли звуки

И наши тени на земле,

Я не хотела бы вернуться:

Нахлынет снова

Нежных слов и чистых помыслов лавина,

И горем захлебнуться мне.

* * *

Едрить твою, я тишины искала

Среди крутых, обглоданных хребтов

И круглых ребер.

Там, где рвут зубами

Со свистом, хрустом, скрежетом

Забвение, покой

Искала я.

* * *

И тихо ангел молвил мне:

Не бойся,

Не отступай, пусть медленно — иди.

Но повинуясь ангелу душою,

Устала телом я.

* * *

Мы выпили культурно, по чуть-чуть,

Для роздыха сердечного. Рассказы

Потоком бесконечным потекли

Про чьих-то баб,

Про этот самогон,

Про тульские сады...

И вдруг Россия

Всей тяжестью вплывает в разговор.

Источники:

http://www.interlit2001.com/vedeneeva-1.htm

Графика Нины Веденеевой: http://www.chagal-vitebsk.com/node/145

ИГОРЬ БУРЕНИН (1959-1995) Львов

Поэты — Wed, 01 Jan 2014 19:39:25 GMT

БОРИС БЕРГЕР . Фрагмент из книги "Машина времени и пространства"

...Аннотацию к книге Буренина писал я. Получилось очень коротко, потому, что Буренин больше, чем любые слова. Это, как если хочешь написать что-то огромное и серьёзное, долго думаешь и сидишь над чистым белым листом, а потом понимаешь всё, и ставишь одну точку.
Аннотация: Игорь (Гоша) Буренин - архитектор, художник, поэт. Яркий представитель львовской школы. Экзистенциальный сюрреализм и новейшая эклектика. Сам Буренин был гораздо больше того, что представлено в этой маленькой книге. Незадолго до смерти Гоши, Игорь Померанцев хотел записать с ним радиопередачу «Поверх Барьеров», где Буренин должен был читать свои стихи: «Магистрал» и «Золушку», но Гоша отказался… сказал, что картавит. С тех прошло много лет. Вероятность того, что эта книга изменит мир к лучшему, близка к нулю. Но без этой книги - такой вероятности не будет вовсе.

Игорь (Гоша) Буренин (брынь). Луна луна.
Я люблю все стихи из маленькой книжки Буренина.
Вот ещё одно из самых любимых.

ЗОЛУШКА
мой близнец, божевольная золушка, -
в пепле губы, в крови ли рукав, -
ни на убыль, ни, горе, ни в прошлое
не исходишь, - заложница, зернышко
в недозволенной мгле языка –
время терпко, - и то: не тревожь его,
однокровный, родной мой ахав, -
сколько можно утюжить подошвами,
излечимы ли наши срока?

нет, не устричный мрак чудака
и не пушкинский бред о психушке, -
просто страх перед ухнувшей двушкой
и молчанием – наверняка:
просто страх перед ржавой копейкой.

жизнь, как жизнь: то ли рыжею кепкой,
то ли клевым словечком «жакан»
враз кишки обнажит, - ну, аркань, -
жбан поставлю! – шарахни, но метко,
ты же знаешь, я сильно учен, -
мне что двушка, что вышка, что перышко, -
только чтоб не молчал телефон,
только бы не молчал телефон,
мой близнец, божевольная золушка.

Брынь (Гоша Буренин)
написано во времена, когда телефонные автоматы звонили за 2 копейки

ОДНАЖДЫ В РОСТОВЕ.
Моя жена Таня Мун (кореянка) осталась с родителями готовить корейскую уху,
а я пошёл в гости к Сергею Тимофееву в мастерскую.
Туда же пришёл Гоша Буренин.
Ну и естественно пили, говорили, гуляли и пели.
В какой то момент я утратил бдительность,
а когда очнунлся, то обнаружил, что все разошлись кто куда.
Остались только я и Гоша.
Гоша уже невменяемый и почему-то босой.
Я решил, что нельзя бросать старого друга на улице в таком состоянии.
Поймал такси и повёз Гошу в дом к Таниным родителям в корейский дом.
Гоша босиком, но в очках. Интеллигентен и прекрасен как аристократ.
Да и вообще Буренин – это как Арбенин.
Дворяне и аристократы с истерзанной душой.
Посидели на кухне с гитарой.
Гоша был в ударе, звездил полночи, а потом мы оба сразу вырубились.
А утром Гоша просыпается и ахуевает - почему вокруг одни корейцы?
Где я? Кто я? Зачем я? Гоша был в шоке и потерялся во времени, пространстве и попытках самоэдентификации. Он лежал и тихо стонал: «Пииить... Пиииить...»
Он не знал дом и не понимал, где же вода и где же можно попить.
Но похмелившись вновь был прекрасен и интеллигентен и очаровал всех корейцев.

А Дмитровский услышав эту историю написал стих:

«Если в доме нет воды,
значит выпели корейцы,
потому что европейцы
пьют не много, как жиды.»

«Гоша – единственный из компании, кто умер, если можно так выразиться, естественной смертью: от цирроза печени. Впрочем, еще Марина, его жена. У нее во время диабетической комы отказали почки.
Гошина могила на Северном кладбище в Ростове – пример отчаянной бренности бытия: едва различимый в бурьяне холмик у самой дороги, по соседству с мусорной кучей, в ряду безликих бугорков с табличками «Неизвестный мужчина». Правда, на его собственной жестяной табличке написано «Игорь Буренин». Известный мужчина, стало быть.
Можно не врать себе: за Гошиной могилой никто не будет ухаживать. Его мама – Роза Соломоновна – умерла в далеком городе Львове, а Марина лежит неподалеку от Гоши, буквально в соседнем квартале. А мы, друзья, – такие, какие есть – неудачные друзья…
Гоша был гармоническим человеком: писал стихи, рисовал, шутил. После гармонических людей, как правило, ничего не остается.

И от Гоши ничего не осталось. Только память.
Наше знакомство совпало с началом перестройки, на память он читал нам с Олей стихи Саши Соколова:

Вот умрет наша бедная бабушка,
Мы ее похороним в земле,
Чтобы стала она белой бабочкой
Через сто или тысячу лет.

Теперь сам Гоша стал белой бабочкой…

Источник: http://www.proza.ru/2010/05/24/1393

ИЛЬЯ АСАЕВ (1964-1993) Рига

Поэты — Wed, 01 Jan 2014 17:34:34 GMT

МАЛЕНЬКИЙ ПРИНЦ

Не потому, что все "не так”,
Не потому, что "так” не будет.
И в многоточье наших судеб
Лишь смерть надежнейший маяк;

Я не в пруду и не в петле
Не потому, что где-то нужен.
И не затем, что с кем-то дружен,
Трясу костями по земле.

Не потому, что за черту
Смотрю, как розовый романтик.
А потому, что, как лунатик,
В окно за звездами иду.

И наяву, а не в бреду
Я в полночь бегаю по крышам
И голоса родные слышу,
И руки на небо кладу.

ОСЕННЯЯ ФАНТАСМАГОРИЯ

В. Шаламову

Это все он виноват —
Ранний ноябрьский закат.
Осени жалость нервно прижалась
К лютой российской зиме.
Где-то под Шуей молча танцуют
Вальс на плацу при тюрьме.

И взмахнул дирижерским кнутом лейтенант,
И в роскошных гусарских хабэ с арестантом кружит арестант.

Лихо прицелившись, в тон
Гневно вступает тромбон.
Где-то под Шуей в лагерном шуме
Вальс закрывает сезон.
В мерзлую флейту пьяный ефрейтор
Вставил последний патрон.

Залп за залпом обрушивал пьяный
Солдатский оркестр.
И швырял танцевавших на мерзлый асфальт,
И облизывал лица, дождями смывая следы,
Злой ноябрь, и строчил разыгравшийся альт,
И глумилась преступница-осень над этой бедой,
И, шаля, засыпала расстрелянных прелой листвой…
Спел последние такты гобой…

Это все он виноват —
Ранний ноябрьский закат.
Где-то под Шуей прапор бушует
За недоигранный такт.
Злость и усталость густо вмешалась
В красные лица солдат.

ЭТЮД
Когда — ни праздник, ни беда;
Когда — ни горе, ни успех;
Когда прощанье навсегда
Осядет в легких, а не смех;

Когда ни словом, ни слезой
Не наполняется тетрадь;
И на манер лихой борзой
Жизнь обгоняет возраст — сядь

В окно. И голосом струны
Отправь кружиться мотылька
Вокруг искусственной луны
В квадратном небе потолка.

Качнется улица в глазах
Вдоль покосившихся домов,
Где, словно в Брейгелевских снах, —
Тела чернеющих стволов,

Вбирая снежную картечь,
Сулят разгадку для ума…
И, воплощая зренье в речь,
Промолвишь в форточку: "Зима”.

Ну что ж, зима… Туда и жизнь,
По переулкам и мостам
Все реже ввысь, все чаще вниз —
В свой заговоренный сезам

Вершит короткий переход...
И, на ходу глотая снег,
По белым зарослям плывет
Тоска… (читайте — человек).

ПОСЛЕДНЕЕ

Отправь корабль мой, может, я
Куда-нибудь и доплыву…

Амир Хосров Дехлеви

Нам на объятья не тратить рук
И не делить пирога в Сочельник.
Выйдем же молча на новый круг,
Как и положено — в понедельник.

Нам за плечом не растить крыла…
Голову — пеплом, и нa воду весла!..
Пусть наших прожитых лет зола
Будет мозолить не жизнь, а космос...

Память и прежняя лабуда:
Терем в раю, где "ни слуг, ни стражи...” —
Это отныне и навсегда
Трудности наших теней — не наши!

Пусть не осилит легко твой челн
Всякую воду и всякий берег!
Пусть обозначит твой путь лучом
Новый маяк в твоей новой вере.

Пусть навсегда, до скончанья дней,
В терпком труде и при диком спазме
Будут слышны голоса друзей
Рядом! — а не в телефонной астме...

Пусть не страшит тебя наш разрыв...
К свету и смерти, к беде и к Богу
И, наконец, к барышам с игры
Каждый приходит своей дорогой.

Пусть в твоих легких проснется грусть
В эту минуту, как боль и чудо.
Пусть сквозь туман просочится блюз
Хриплых лебедок, когда отсюда —

С этих околиц, дворов, портов
Я помашу тебе на прощанье
Крыльями всех разводных мостов,
Ждущих еще своего сгоранья...

Но, может статься, что в некий срок,
Биологически неразумный,
Неких сомнамбул и сблизит Бог —
В месте, где некогда плыли дюны...

А не отыщешь се место — пусть
С ним или полюсом ошибешься —
Двигай туда, куда кажет путь
Стрелка компаса. — В меня упрешься.

Источник: «Звезда», 2011, №11

http://magazines.russ.ru/authors/a/asaev/

БОРИС РОГИНСКИЙ.

«И ДОЛГИЙ ПУТЬ, С ФОНАРИКОМ В КОНЦЕ...»
Об Илье Асаеве

Когда уже ни горечи, ни зла

И сумерки касаются стекла,

Я прислоняюсь к темному окну.

Я сквозь его густую тишину

Смотрю — близнец из прошлого встает

И смотрит, и меня не узнает.

И, обретая ясные черты,

Кладет туда горячие следы.

Не голос, а его усталый взгляд

Настойчиво зовет меня назад.

И дальше, через улицу и снег,

Уходит вглубь не бог, не человек —

Далекий призрак, прячась где-то там.

И я за ним — к таинственным вратам…

Беру аккорд когдатошний, и сам

Себе шепчу священное «Сезам!».

Сколько сумерек, ночей просидел он так, всматриваясь в свое отражение, с гитарой или листом бумаги, а то и с тем и с другим, и обязательно с сигаретой, то прижимаясь лбом к стеклу, то откидываясь назад, пытаясь там, во тьме, в отражении увидеть что-то еще?.. Когда же тот, за окном, повернется (это будет знак) и — за ним, в темноту? Спрыгнуть вместе с гитарой, убежать, улететь, прицепиться к саням Снежной королевы, когда наконец уже? Это не мотив, не тема, это образ поэзии, пожалуй, и образ жизни. Несколько патетический. И как же он понимал это, как язвил самого себя, свои стихи, но оттого, похоже, только больше тянуло «скорей, скорей в твое небытие».

Годы жизни Ильи Асаева — 1964—1993.

…Жизнь обгоняет возраст, — сядь

В окно. И голосом струны

Отправь кружиться мотылька… <...>

И голос вновь спешит за словом

Упасть в сырой квадрат окна. <...>

Лишь Она прислонится к окну,

Я к Ней молча шагну из окна… <...>

Всю письменность земли перевести на птичий,

На устный. И уйти по Млечному Пути

В окно… <...>

Благодаря Эдисону, Вольту и Ватту,

Я не один, там — в окне, мое «я» второе.

Мы симметрично курим и, время тратя,

Я с ним судачу, т. е. почти с собою.

Космос в окне, что море, — ныряй с разбега!

Падай в любой зодиак… <...>

Не потому, — что за черту

Смотрю, как розовый романтик.

А потому, — что, как лунатик,

В окно за звездами иду. <...>

Ступайте в душу, как в окно, —

Самоубийцы! <...>

И я, уйдя в себя от ратных дел,

Переселил в окно свой торс и рожу. <...>

Испаряется пепел луны за окном.

И окурок скрипит в запыленном стекле.

Завершается шествие в круге земном.

И все тянется, тянется шествие вне…

Откуда эта оконная тоска? Она звучала тогда отовсюду, из песен недалеко от его Риги перематывавшего пленку в автомобиле, из стихов того, кого в Даугавпилсе по ошибке выкинули из окна, из песни еще одного, взятой в эпиграф: «Гуд бай, Америка, о! — где не был никогда…» Его поколение, все сплошь с гитарами, и те, кто был в центре событий, и те, для кого, как для него, «события» были лишь слабым отзвуком происходившего внутри, и те, кто выжил реликтом, и те, кто, как он, ушел по-настоящему — все прыгало из окна, удалялось во тьму. Как это? — спросите вы. А вот так, при всем различии биографий, что Ника Турбина, что Цой, что Бутусов, что Башлачев, что Курехин. Впрочем, он с ними не был знаком. И в словах его стоит такая тишина, которая, возможно, только снилась его шумным сверстникам. Он дружил с теми, кому посвящал стихи. И если это не Галич или Шаламов, то все больше его друзья из Днепропетровска: Папа Док и другие. Редкое чувство в поэзии рубежа 1980—1990-х, «чувство локтя». Он знал, кому шлет письма из Риги, знал (или только воображал?), куда они уходят вместе с ним и что остается за плечом:

Мудрено и банально, как в жизни про нас.

Мы без боли, теперь уже — просто с тоской,

Словно с Божьей таможни потемками глаз

Ковыряем свой сумрак, пустой и слепой.

Но, когда мы качнемся за скобки земли

И закружимся в новом бредовом огне, —

Дай нам Бог различить напоследок вдали,

Как окурок маячит в бессмертном окне.

И как же они тяжеловесны, монотонны, эти анапесты, окна, сигареты, луны, звезды, ноктюрны Шопена… В его списках для чтения соседствуют Надсон
с Розенбаумом, Гумилев с Вознесенским. Все бы ничего, да потом еще якобы циничное острословие и анжамбеманы Бродского. В первый раз читаешь — ну да, в каждом стихотворении что-то есть, строка, сочетание слов, не больше. В целом — такая скука, да и — прости господи! — безвкусица, что хоть вой. Позднесоветский дембельский альбом со вставками из Цветаевой и Лермонтова. Во второй раз закидываешь невод — уже не строки, а несильные электрические удары, бесшумные молнии. В третий раз — чувство вторичности куда-то уходит. Стихи начинают светиться ровным ледяным светом, безжалостным и беззащитным. Какая удача, что короткую жизнь свою он прожил вдалеке от столиц с их модами и культурными течениями: Днепропетровск—Рига—Крым—Днепропетровск. Неловкое чувство, что он зря читал Бальмонта: в его стихах только правда и ничего кроме. Гитара, сигарета. Его правда? Правда его времени? «Сигареты в руках, чай на столе. Все находится в нас…» Нет, это все-таки не всегда про него. Его страна, его эпоха жили в нем своей убийственной жизнью. Никто ни до ни после не написал такого пронизывающего полотна в духе Свешникова — то ли мемуара о службе во внутренних войсках, то ли иллюстрации к «Колымским рассказам», то ли просто еще одной из десятков его фантазий о смерти:

Это все он виноват — ранний ноябрьский закат.

Осени жалость нервно прижалась к лютой российской зиме.

Где-то под Шуей молча танцуют вальс на плацу при тюрьме.

И взмахнул дирижерским кнутом лейтенант,

И в роскошных гусарских хб с арестантом кружит арестант.

Лихо прицелившись, в тон гневно вступает тромбон.

Где-то под Шуей в лагерном шуме вальс закрывает сезон.

В мерзлую флейту пьяный ефрейтор вставил последний патрон.

Залп за залпом обрушивал пьяный солдатский оркестр.

И швырял танцевавших на мерзлый асфальт,

И облизывал лица, дождями смывая следы, злой ноябрь,

И строчил разыгравшийся альт,

И глумилась преступница-осень над этой бедой,

И, шаля, засыпала расстрелянных прелой листвой…

Спел последние такты гобой…

Это все он виноват — ранний ноябрьский закат.

Где-то под Шуей прапор бушует за недоигранный такт.

Злость и усталость густо вмешались в красные лица солдат.

Эти стихи явно сбивают с ног. Другие — делают это не так заметно. Но всегда читать их весьма тревожно. Тревожно оттого, что не знаешь, что перед тобой — может быть, внутренний мир астматика, спортсмена, музыканта, провинциала, поэта, вечно стремившегося «поскорее преодолеть это врБменное расстояние между жизнью земной и жизнью вечной», как припечатал Борис Равдин в предисловии? Или голос бешеной, чуть не самоубийственной эпохи, суммирующей русский XX век, шум ялтинских дискотек и прибоев, ледяное молчание осенней—зимней—весенней Риги, нарушаемое лишь кошачьим воем и перестрелкой между ОМОНом и рижской милицией на Бастионной горке? Перескакивая со строки на строку, теряешься, путаешься: то ли ярость и напор, то ли ирония, то ли полная резиньяция, иначе уход — сам вмерзаешь в навязчивый переплет окна и слышишь только перебор струн, завороженный движением пальцев гитариста. Да он и сам был ими заворожен.

Сидеть смотреть, как пальцы на гитаре,

Напоминая жизнь членистоногих,

Охотятся на струны по ночам…

Я не слышал тех мелодий, на которые он исполнял свои стихи. Может, и правда, что они были лишь «упаковкой» для стесняющегося дара молодого поэта. Но голос, аккорды, переборы струн в этих стихах слышу ясно: на кухне, ночью, в тишине, с дверцей в иную жизнь — впереди, друзьями — в соседних ячейках, городом — позади и зодиакальным сводом — сверху. Что-то, быть может, лермонтовское, апухтинское, аполлон-григорьевское, цыганское во всем этом. Но к черту, зачем параллели, контекст эпохи, стиль поколения, рижские соборы и коты, «Наутилус», Крым, «Queen», Андерсен, Сент-Экзюпери, Мандельштам, Шаламов... Они — лишь обрамление этих романсов. Или все-таки нет?

И в полстроки достало бы мне жизни,

И полсвечи, чтоб догорал ночник.

Ни города, ни века, ни отчизны

Не нужно мне — ни отзвука от них.

И только, средством от моих недугов,

Прошу на вечный срок вписать в рецепт:

Гитару! И единственного друга!

И долгий путь, с фонариком в конце.

Источник: «Звезда», 2012, №11

http://zvezdaspb.ru/index.php?page=8&nput=1938