Дмитрий Банников родился в Перми 3 августа 1969 года. После школы поступил в ПГУ на юридический факультет, со второго курса забрали в армию. После службы вернулся в родной вуз, который и закончил в 1992-м. Член коллегии адвокатов, работал в районной юридической консультации, затем в юридической консультации «Корпоративное право». Первые серьезные стихи начал писать в армии. В 1994-м издал первую книгу стихов «Постоялец». Второй раз опубликовался в сборнике поэтической группы «Монарх», В 1999 году был принят в члены Союза российских писателей. Финалист Илья-Премии’2001. Погиб в автомобильной катастрофе 15 января 2003 года. Осенью того же года в серии Илья-Премия вышла книга стихов Дмитрия Банникова «Пора инспектировать бездну» (М.,"Алгоритм", 2003).

15-го января 2003-го года он садится в чужой автомобиль (свой в этот раз не завелся), садится не за руль, а одним из трех пассажиров, и едет в служебную командировку на север Пермской области. На подступах к Березникам автомобиль разворачивает поперек дороги. Встречная машина убивает всех.А на пейджер всё еще идут сообщения: "Я еду ночью. Жду известий..."

Дмитрий обожал бурление жизни - новостройки, мосты, трассу, скорость ("Я эту трассу вдоль изъездил"); на скорости же, одной рукой поддерживая руль, другой часто фотографировал - те же мосты, отрезок дороги, мимолетный пейзаж...

Иногда трасса вела маршрутом, каковым можно (или нужно?) ездить с завязанными глазами, - по шоссе Бродского; большинство, раз угодив на этот "тещин язык" (так кличут на Урале затяжные дорожные спуски-подъемы), остаются в его рецепторных пределах, будто привороженные, а Банников быстро свернул на "петляющую колею", которая "навела на мои же собственные ворота". Что может открыться за этими воротами? Ну, скажем, "Любовь на Кунцевской даче" Павла Васильева, и вот родилось у Димы замечательное стихотворение, выводящее на грунтовую дорогу:

                               Гирей ночь уляжется мне на грудь,

                               Будет снег рассыпан на одеяле.

                               Я ли не лелеял свой тонкий труд,

                               Я ли не шептал о тебе? Не я ли

                               Колдовал под светом небесных фар -

                               Сердцебивника свежего парил листья,

                               Лепестков беспамятника отвар,

                               Безрассудник-корень любовной кистью

                               Я в прабабкиной ступе мешал, мешал...

 У собиравшегося "инспектировать бездну" Дмитрия Банникова было всё нормально 
с водительским мастерством: он лихо выворачивал руль рифм "с волостью - сволочью", 
"горелыми - менгрелами", с полузвука слышал долготу работающего мотора 
("Но одиноко прихожу на ужин, где стуку ложки маятник сродни"), 
плавно выжимал сцепление слов ("Над садовничьим содомом"), знал толк в скоростях, 
от первой - "И лодочкой груди причаль на круглый мускул" - до пятой - "Колол
тебя, как анаболик, сжигал Плейбой"... А тормоза... Да, тормоза на этой трассе, длиною в тридцать три года,
отказали. Но, собственно, он и сам словно был готов к такому исходу:
"Анализируй, суйся, Ходи на голове, Ровесник Иисуса, Обычный человек", 
а посему загодя попросил прощения - не у бездны, нет: 

                               Ветер и вечность меня простят:

                               Я их стеклом лобовым задену...

...Погребен поэт Дмитрий Банников на Северном кладбище в Перми.

                                              - 24

Внезапно ударило двадцать четыре.

Стал жалок обмякший вороний полет.

Желая проверить изменчивость в мире,

Я вышел на лед.

Тот берег. В ином измереньи - вчерашнем -

Он был недоступней далеких планет. 

В сегодняшнем, скованном панцирем страшным,

Конечно же, нет.

Остатки упавшей метели. Дорога

В бурунах, зеленых проплешинах льда.

Все эти подробности - тоже от Бога?

Наверное, да.

От Бога, похоже, и то постоянство,

Что мы, поселясь на одном берегу,

Не чувствуем больше иного пространства.

Я так не могу.

Я долго смотрел на холодный и черный,

Скрывающий солнце, лелеющий мрак,

Тот берег - на вид неживой и никчёмный.

Но это не так.

На нем, на заснеженной пляжной брусчатке,

Безмолвие тихим дыханьем скребя,

Я встану, и словно с обзорной площадки,

Взгляну на себя,

На город, на стройки, на людные сценки,

На броунов мир, заведенный ключом.

Субъект, породив объективность оценки,

Уже не при чем.

Ведь кто-то же есть за зеркальной границей,

За небом, за лесом, за реками, за...

И что-то находит он, если вглядится

В свои же глаза.

Пол-истины мысленной влив в полуересь,

Я двигался, кстати, по голому льду,

И рыбы, в подошвы с сомнением вперясь,

Вставали в бреду.

Лед выдержит - мы не у теплых Японий.

Осталось немного - один поворот.

О, Боже, я понял, я, кажется, понял:

Послушайте, вот...

                                               * * *

... Впереди слишком много, так много зимы -

Пирога ледяного с бесцветной брусникой.

На тарелке не тает он больше, и мы

Сожалеем термометру - здорово сник он...

Небо тихо всплакнуло, и ветер покрыл

Ледяною поверхностью горное темя.

И на самом верху остролобой горы

Мы стараемся жить по классической схеме:

Не солги, не убий, и чужого не трожь,

И чужой не желай, и не путай дорогу,

И при этом добудь червячков и положь

В три  разинутых клюва и радуйся Богу.

В нашем доме - метель, в наших окнах - закат.

Я сжимаю виски и тревожу гипофиз.

А в печурке блестит костерок, языкат

От поленьев, и греет теплее гипотез.

И тогда мы о стол разбиваем кулак

И хватаем, взорвавшись, облезлые санки,

И - брависсимо! - вниз, к обретению благ -

Не потупив глаза, не ссутулив осанки,

Оставляем холодный, неласковый кров,

Где надеялись тысячу лет олимпийски,

И несемся туда, где команды коров

Научились недавно мычать по-альпийски.

Но как лезвие холод, а ветер - кинжал,

Как заклиненный руль - непослушные ноги.

Неужели товарища я придержал,

Чтоб попасть, не разбившись, в суженье дороги?

Попиликай же, скрипка, и флейта, сыграй.

Мы родились повторно, мы вышли из снега -

Так душа, наверху не нашедшая рай,

Ослепительно ярко пикирует с неба.

Неизвестно, куда и к чему я приду,

Будто в четверти третьей я - новенький мальчик.

Но уверен, за прошлое будет в аду

Сковородка потолще и масло помягче.

Накрахмалим манишки - и совесть чиста.

... Чтоб о лишнем не вспомнить, чтоб крепче спалось, я

Размахнувшись, подальше швыряю с моста

Деревяшку, прибитую к паре полозьев...

                                                * * *

Я слегка задремал. Мир поэтому стал пластилином.

И Лепилка (ребенок, чей сладкий мотив - карамель)

Заработал, проворный, избушку слепил, постелил нам

Покрывало лебяжье, на окнах мазнул акварель.

Закатись, дорогая, погреться в лубочный мой домик,

Колобком золотым, синей птицей в окошко влети -

Поклюем, потолкуем, раскроем набоковский томик,

Остановим движенье кукушки - вот так, без пяти:

Освети этот мир, освяти хоть одним посещеньем,

Посвяти мне общенье, в крещенскую ночь посвети,

Словно свечечка. После, во тьме, упрощенье -

Учащенье дыханий и пульсов - один к десяти. 

Синим ситцем накроются окна. Неназванный город

Разожжет свои лампы на тысячи лет от Луны.

Слышишь, смех: разноцветные дети катаются с горок,

Вылепляют из снега, должно быть, счастливые сны.

Что-то губит мой сон. Я немею, тебя провожая,

Извиняюсь, нелепый, пальто подаю в никуда:

Мне тебя не узнать: ты стоишь, абсолютно чужая,

Словно статуя в парке из колкого синего льда: 

               БРОКЕР

Хлебный шарик в руке катая,

Босы ноги в земле мозоля,

Через тысячу и три поля

Может, двинуть мне до Китая?

Не в дороге, конечно, счастье,

И совсем не в Китае дело -

Просто кровью виски сочатся -

Надоело.

Я - смертельно уставший брокер,

То сожмусь, то сорвусь как рокер

У Центрального Терминала,

То целую истертый маркер,

То ломаю бесценный "Паркер",

Всё мне мало:

Все тасуют, тасуют покер.

Я  пасую.

            Черно и ало:

Я как рыба в воде инструкций,

Но я должен уже проснуться,

Потому что сильнее акций

На земле не найти абстракций,

И сквозь жабры щекочут фибры

Мне простые стихи-верлибры.

Светят звёзды, торги закрыты.

Что же - завтра другая жизнь -

С рюкзаком, молодой, небритый,

Скроюсь, сгину.

                             Остерегись.

Нет, душа, давай через форточку -

Улетай от машин и людей

И в фиалковом поле на корточках

Застывай и балдей.

Создавай правдивые сказки,

Отрывай, как во сне, наяву,

От планеты анютины глазки

Для глазастой Анюты - ау!

Но возникнет Оле-Лукойе,

Строго эльфам прикажет: "Брысь!

Завтра сбросим пакет ЛУКОЙЛа" -

Торопись."

               СКАМЕЙКИ

Скамеечки в парке стоят полугрязные,

На них получистый расселся народ.

И люди - какие же всё-таки разные,

Как будто собаки вселенских пород.

Не короток парк, и свободные плоскости

Шлифованных досок, конечно же, есть.

И можно гулять, добавляя неброскости

Импрессии майской, а можно присесть.

Пожалуйста, можно - непарною дамочкой,

Внезапно застигнутой поздней весной,

Серьёзным папашей, веселою мамочкой,

Курьёзным дитём в кожуре расписной,

Студентом, уставшим от книгокопания,

Компанией умников ,

Иной, однородно побритой компанией

В турецком наборе спортивных трико,

Свободным и сильным, со взглядом хозяина

Скамейки и жизни, с небрежным "алё",

Поэтом реальности, жестким прозаиком,

Чей крестик блестящ, а ботинок холён.

:А можно шершавым, больным неумейкою,

Плывущим в тумане (откуда? куда?),

"Четвёртую Балтику" класть под скамейкою,

Как в детский конструктор, в четыре ряда.

И я эту жизнь, цветную и сирую,

Фиксирую чем-то, что слева в груди,

И снова - на резкость, и вновь фокусирую,

И всё повторяю: "Иди же, иди,

Иди, не садись" - от Хабаровска к Выборгу,

От нечета в чет, от перста до семьи,

От парочки в пару, от выбора к выбору,

От "Игрек" до "Икс".

                                     От скамьи до скамьи:

    В КАКОМ-НИБУДЬ БРЮССЕЛЕ

С сегодняшнего дня ты ничего не значишь,

Ты прыгнул на корабль и спасся, черт возьми,

Ты платье снять забыл, почти по-женски плачешь,

Но стрелки, посмотри, застыли на восьми.

Теперь ты иммигрант. В каком-нибудь Брюсселе,

Увидев ветчины последний тонкий тост,

Ты впопыхах начнешь дописывать бестселлер

О том, как занимал величественный пост,

И на посту был мудр, и справедливо правил,

Но вот пришли они, и около семи,

Не отдавая честь, не разбирая правил,

Схватили за мундир и рявкнули: "Сними!"

Из зеркала вздохнет насупившийся гоблин,

Лицо полно морщин, знакомых - только треть,

И, тени на полу вчерашней уподоблен,

Ты дал приказ зрачкам: "На стрелки не смотреть".

Нет, дырок не найти на похудевшем теле,

Что лучше монумента в лучшей из столиц.

Но около семи в постылом люкс-отеле

Кого ты снова ждешь, упав в подушки ниц? 

          ЕКАТЕРИНБУРГ

Я уезжал под воробьиный гомон -

Овацию сентябрьского лоска,

И с точки зренья города Свердловска

Я с каждой шпалой становился гномом.

А мне Свердловск уже казался Свером,

А Екатеринбург сливался в Еку.

Я вспоминал углы его и сферы,

Проспект, мостом заброшенный за реку,

А золото блестело над домами,

На людях, на земле. Вне всяких правил.

Не правило практичными умами.

А я, практичный, что же я оставил?

В вагоне, притулившись у окошка,

Встряхнувшись то луною, то болидом,

Я размышлял, что в этот день немножко

Я стал иным - слегка космополитом.

Но что мне вспомнить? Номер, грань стакана,

Кровать со скрипом, ночь с большой луной,

Да ужин, недоумерщвленный мной,

Добитый сотней рыжих тараканов?

А что еще? Обед в дурном кафе,

Кривой автобус, пыль и спертый воздух,

Баул тяжелый, легкое шафе,

Под вечер те же, что и дома, звезды?

Так я уснул, сомнения пропали.

Раздался скрежет и гудок завыл -

Состав почти на миллионной шпале

Приехал в Пермь. Я вскоре всё забыл.

Теперь я напрягаю память, в деже

Вю - город тонет в желтом серебре

И золоте - все видено, но где же,

В каком году, в котором сентябре?

ВЕРТИКАЛЬНЫЙ КУДЫМКАР

Я видел сон: о шестнадцати этажах,

Зелено-серый, в землю воткнут иголкой,

(Таких полно - архитектор воображал,

Спеша, недолго) -

Стоял он, правилен, угловат и трезв,

В сучках балконов, в дуплах недолгих лоджий -

Их раньше строил без счета двухсотый трест

(И строил позже),

Так вот, стоял он, антенной касаясь туч,

Светились окна, как пузырьки в бокале -

Весьма худосочен, скучен, чуть-чуть могуч,

Но вертикален.

А рядом, дальше - боже! - за горизонт -

Дремучий черный лес, вековой и грозный,

Стальное небо на ели идёт грозой

И давит сосны.

Одна дорожка к дому. Ей довелось

В лесу плутать. В асфальте, вконец разбитом,

Глубокую вмятину кто-то (надеюсь, лось)

Пробил копытом.

И сколько я понапрасну глаза не тер

У объявленья, рвущегося под ветром,

Читал, что ближайший живой лифтер -

За тысячу километров.

Песочница, таксофон: А с небес крупа

Весь дом, упав, замазала белой дымкой.

Таким он был - поставленный на попа

Кудымкар...

                       ДВЕ

Я эту трассу вдоль изъездил -

Мой путь женьшеневый.

Я еду ночью. Ждут известий,

Не спят две женщины.

Мне в пункте "А" пришлось прощаться,

Прося прощения,

А в "Б" меня, как домочадца,

Ждёт угощение.

Одна тарелки попросторней

Несёт для плова - две,

Другая, если по-простому,

Сидит на проводе.

Над лобовым, как дочку, лижет

Луну Медведица.

Одна твердит: "Езжай потише -

Там гололедица".

Взгляд встречных - выпученный, силой

Звезды стократнее.

Другая повторяет: "Милый,

Поаккуратнее".

Шоссе является и снится,

Зигзаги - парами.

Усталость виснет на ресницах,

Проблемы с фарами.

Куда я еду и откуда

По колее ночной?

Не расплатился бы за удаль,

"командировочный".

Избушка огоньком окрасит

Мои провинности,

Гуляет ветерок над трассой,

Свистит провинция.

Меняются район с районом,

А волость - с волостью.

Я еду - жизнью напоённым,

А проще - сволочью.

                                               * * *

Поцелуй октября остывает, бледнея, на коже.

Через форточку лето сбежало шустрее котенка -

И ловить его, беглое, надо в ближайших потемках,

И поймать его можно, и щели заклеить. Но все же...

Догорающий шар имитирует, будто при деле,

И щекочет деревья, в которых от грусти лица нет:

Эти, мало зеленые, листья едва ли надели,

Как уже второпях отрицают себя отрицаньем.

Августейший прошел, с ним - добрейший уйдет по дорожке,

Оглянуться на льду, но у нас не попросят прощенья.

Нам придется, видать, не грехов их начать отпущенье -

Отпущенье мехов на заброшенной с марта гармошке.

Поликарп Батырханович, что ж Вы сидите без дела?

Подбоченьтесь, припомните юность, забудьте о Стиксе

И в кружок зазывайте старушек - куда же без девок?

Евдокия Модестовна, сделайте дождику книксен.

На весах равноденствия сброшена парочка гирек,

И как физик я знаю, что белое сменится черным,

И что светлое сменится темным, я знаю как лирик,

И я знаю, как старец, что черное будет никчемным.

Испугавшись, сентябрь в экспресс заскочил без билета:

Знать, кинжальный мороз на бруске леденелом заточен.

Очень хочется счастья. И лет бы поменьше. И лета

Чуть побольше. И праздника хочется. Очень.