Родился 27 июля 1980 года в Москве (район Сокольники), в семье журналистов. Учился в школе 1282 (англ.), затем в лицее при Российском государственном гуманитарном университете (РГГУ). С раннего детства сочинял стихи, но основной цикл, вошедший затем в сборник, был написан в 1995-1997 годы. В эти же годы Илья Тюрин создал рок-группу «Пожарный Кран», был ее бас-гитаристом и автором большинства песен. 

После окончания лицея Илья, решив стать врачом, год работал в НИИ скорой помощи им. Склифосовского, а в 1998 году поступил на педиатрический факультет Российского государственного медицинского университета (РГМУ) и продолжал писать песни, эссе и статьи, многие из которых публиковались в центральной прессе. 24 августа 1999 года Илья Тюрин погиб, утонув в Москва-реке.

2000, май - в издательстве «Художественная литература» вышла книга Ильи Тюрина «ПИСЬМО» (стихи, песни, статьи, эссе). Поэт Марина Кудимова назвала ее «главным событием миллениума». 

2000, сентябрь - учреждены Фонд памяти Ильи Тюрина и Премия памяти Ильи Тюрина в области литературы (стихи, проза, эссе) - «ИЛЬЯ-ПРЕМИЯ». В жюри конкурса в разные годы входили известные российские поэты, писатели, критики: Марина Кудимова, Юрий Кублановский, Валентин Курбатов, Юрий Беликов, Ефим Бершин, Владимир Монахов, Анатолий Кобенков, Галина Щекина и другие. По итогам конкурса в книжной серии «Илья-премия» выходят книги победителей. 

Начиная с 2002 года, издается ежегодный литературный альманах «Илья», основу которого составляют как работы финалистов «Илья-премии», так и произведения известных поэтов, прозаиков и эссеистов. 

В 2003 году в издательстве ОГИ вышла вторая книга Ильи Тюрина "ПОГРУЖЕНИЕ" (стихи, драматические сцены "Шекспир", записные книжки), которую предваряет эссе Марины Кудимовой "Столько большой воды. Аквапоэтика: Иосиф Бродский, Александр Пушкин, Илья Тюрин". 

С 2004 года в конце лета проходит ежегодный фестиваль поэзии памяти Ильи Тюрина «Август» - в Москве и Пушкинских Горах. 

С 2011 года – ежегодные литературные чтения «Илья-премии».

ОСТАНОВКА

Как кружатся кварталы на Солянке,

Играя с небом в ножики церквей,

Так я пройду по видной миру планке -

Не двигаясь, не расставаясь с ней.

Дома летят, не делая ни шагу,

Попутчиком на согнутой спине.

И бег земли, куда я после лягу,

Не в силах гибель приближать ко мне.

Танцует глаз, перемещая камни,

Но голос Бога в том, что юркий глаз -

Не собственное тела колебанье,

А знак слеженья тех, кто видит нас.

Среди толпы Бог в самой тусклой маске,

Чтоб фору дать усилиям чужим:

Чей взор богаче на святые пляски?

Кто больше всех для взора недвижим?

ЧЕРНАЯ ЛЕСТНИЦА

Конец весны в предместии больниц.

Людей как не было, две-три машины

И голоса таких незримых птиц,

Как будто купы бесом одержимы.

Нельзя запоминать вас наизусть,

Кварталы детства. Дом для пешехода

Уже постольку означает грусть,

Поскольку в нем тот знает оба входа:

Парадный первый, видный исподволь,

Как будто жизнь его внутриутробна, -

Но вещь сама перерастает в боль,

Когда второй предвидеть мы способны.

Исчерпывая кладку стен собой

И завершая дверцею жилище -

Он боком входит в память, как слепой,

Который трость потерянную ищет.

* * *

В великую грозу - и я при деле:

Ее бессилье мне передалось

И те движенья пробуждает в теле,

Что кажется - у нас одна с ней ось.

Почуяв странное своей природе,

С набегу оземь бросилась вода -

И уголок пера в чумной погоде

Клюет основу так, как никогда.

Но спешка здесь не гений обнажает -

Я профессионально ей грешу:

Рука едва за ливнем поспевает,

И я, боюсь, на память рай пишу.

ПОСВЯЩАЕТСЯ БАЙРОНУ

Лондон дышит. И в дыханье этом
Что ни вздох — к бессилию шажок.
Муза, возвращаясь от поэта,
В мысли оставляет сапожок.

А наутро вновь переобута:
Вовсе не стесняясь наготы,
Точно в срок является, как будто
Ждать ее способен только ты.

Все, что появляется с востока —
Солнце. Все, что чудится в тиши —
Лишь она. Все, чтимое с восторгом —
Ложь и ложь. Но даже и при лжи —

Это связь. И как ни брей щетину —
Дальнозоркости не избежать,
Ибо взгляд, до слова ощутимый,
Только ей и мог принадлежать.

СТАРИННАЯ ЖИВОПИСЬ

Предместье Тициана. Мешковина

С картофелем из высохших долин,
Полуокно. И свет наполовину.
И тьма в глазах. И Бог преодолим.

Пожалуйста! Давай остудим глину,
Октябрь на красный свет перебежим.
Два выхода: Творцу найти причину,

Или себя почувствовать чужим.

Язык не кисть. Не ждет переворота:
Меж фраз его всегда найдутся те.
Но если нет — то хлопнут не ворота,
А воздух на распоротом холсте.

* * *

Подобно нищим на заглохшем пире,
Мы радуемся тесноте явлений.
Но разве пошлость подбирает в мире

Не только то, что ей оставил гений?

* * *

Я чувствую, как много впереди

Ни звуком не оправданного гула —
В котором есть миры, но посреди
Которого не плачет Мариула.
А значит, сам он только адресат
Наружных слез, летящих отовсюду.
Я знаю, что меня не воскресят,
И потому не осужу Иуду.

* * *

Случайный том, как разбирают печку,

Моя рука достала из других,

И медного заглавия насечку

Лучом не тронул будущий мой стих.

Чугунные не встрепенулись кони,

И перед Богом не раздалась мгла.

Но пыль запомнила толчок ладони,

И в мозг минутной тяжестью легла.

Я всё забыл. Но, отразившись в речи,

Тот мелкий жест определил другой.

Мы лепим из секунд стихи и печи,

Чтоб было, где им шарить кочергой.

* * *

Кто создал вас - леса, поэты, кони?

Я здесь один - взываю к вам и жду:

Черкните имя этого Джорджоне,

Кто так решил минутную нужду.

Сухая кость, высокое паренье

И легкий гнев: труд меньше, чем на час.

Ему было плевать на озаренье,

И бег его преобразился в вас.

СТАНСЫ НА ПОСТРИЖЕНИЕ

Вышел разумным животным, а возвращаюсь бюстом -

Снова я мертв, снова меня изваяли.

Я идеален, чтобы геройски бросаться на бруствер

Иль озарять профилем скользкое тело медали.

Я извлечен метким пинцетом погоды из дымного круга,

Вновь удостоен шагов, улиц, высокого слога:

Нынче я - зримая запись последнего звука,

Что издает шестиногая жизнь под пятой гарнизонного бога.

ПИСЬМО

Оставьте всё. Оставьте всё, что есть:
За нами, в нас, над нами, перед нами.
Оставьте всё: как музыку, как месть
Жестокого стекла оконной раме.
Оставьте всё. Оставьте прежде свет —
Во всех его телах: в свечах, и возле
Свечей, и возле тех, которых нет,
Но — надо полагать, что будут после.
Оставьте всё. Оставьте день — для глаз,
Его конец — для губ, сказавших «Amen».
Оставьте ночь: она запомнит вас,
Забыв себя, заполненную вами.
И всё останется. И лишь часы,
Спеша вперед, зашепчут: Альфа, Бета...
...Омега. Всё. Оставьте росчерк — и
Оставьте Свет. Но не гасите света.

ОСЕНЬ

Я не думал дожить до тебя — так и стало, не дожил.
Если что-то выводит рука, в том вины ни ее, ни моей
Ни на грош: только долг. Я мучительно помню и должен
Все — своей же душе. Все, что сказано было при ней.
Поворот, поворот. Пахнет свет? Или улица тоже —
И слегка молода, и настолько в обрез коротка,
Что при первой возможности рвется на запахи, точно
Пес — во тьму с поводка.
Мостовая и ночь — как набор существительных в речи,
Скачут: младшая бросит — другая, спеша, подберет,
Устремляясь обратно все больше на ощупь, все реже,
Чем трамваи вперед.

* * *

Мой черный стол диктует мне союз
С толпою развороченных бумаг,
В которые заглядывать боюсь,
Как в письма от сошедшего с ума.
Я словно постоянный адреса

Для этих груд, хоть в зеркале двойник,
Пейзаж в окне, и время на часах

Идут ко мне, опережая их.
Почтовая ошибка? или знак
Ноги на их нетронутом снегу? —
Я лишний здесь, но мне нельзя никак

Исчезнуть: не умею, не смогу,
И не привыкну, и уже свою
Испытываю память, а не страх,
Валяясь по измятому белью
За полночь у бессонницы в ногах.

КАЛЕКА

Урод сидит напротив, и сложенье

Тяжелой головы, как метеор,

Притянет глаз и высветит для зренья

Невидимое в мире до сих пор.

Щадя его, взор не преступит кромки.

Но мы не в силах так жалеть сердца,

Как это могут хрупкие обломки

Уроненного с высоты лица.

Он на закорках рослого несчастья

Встречает любопытство площадей.

Его беда - приближенная к страсти,

И не черты отталкивают в ней,

А только сила, сжатая ударом,

Предметы движет от греха во тьму.

Поэтому мы не узнаем даром

Того, что ведомо за нас ему.

* * *

                                           Е. С.

Стих клубится над чашками в доме,

И когда я распластан на льду -

Он меня подзывает ладонью,

На которой я просо найду.

Если слух твой не знал изобилья -

Наблюдай через доски сама,

Как петушьи короткие крылья

Над привычкой парят без ума.

Нас Творец не учил диалогу,

Презирая двойное вранье.

Мы же видим из окон дорогу:

Дай нам Бог что-то знать про нее.

* * *

Прежде чем его сны заклюют,

Горемыка снял с тела печаль

И повесил на плечики тут,

Чтобы я ее к телу прижал.

Нас не боль забирает в тиски,

А примерки портновская нить,

Но сукно стопроцентной тоски

Щегольство не дает нам сменить.

Где ты, Божие веретено?

Что угодно мы станем беречь -

Только бед дорогое сукно

Не истлеет на тысяче плеч.

Потому что дано за него

Слишком многое первой рукой,

И незрячее наше родство

В том, что платим мы долг круговой.

Я стою на крыльце темноты,

И от ясности время дрожит.

Я не знаю, что думаешь ты,

Наш портной, наш примерщик и жид.

Это ты подобрал мне мой путь.

Благодарность не так велика,

Но от платья свой клок отщипнуть

Не поднимется эта рука.

И до рубища не оботру

Благородных обид рукава

Ни в тиши, ни на гнущем ветру -

Пусть их тяжести сносят слова.

Знаю, что принужден испытать

Все до дна отдающий поклон,

Но хочу, приодевшись, узнать,

Чем еще я с плеча подарен.

ВДОХНОВЕНИЕ

Когда над миром, пущенным под гору,

Я возвышаюсь и гляжу с высот -

Я вижу новый мир, и он мне впору,

Как время - ходу комнатных часов.

Когда и эту область я миную,

И вон спешу, от наблюденья скрыт, -

Я чувствую, что знаю жизнь иную,

Чей торс трудом старательным изрыт.

Я слышу, как работают лопаты

И льется мат пришедших до меня

И после: я бывал и здесь когда-то,

Здесь пьют, мои куплеты помяня.

Я жду угла, где их не слышен голос -

И мой от них настолько вдалеке,

Что стих уже свою не чует скорость,

И в чистый лист вступает налегке.

ФИНАЛ

Семнадцать лет, как черная пластинка,

Я пред толпой кружился и звучал,

Но, вышедши живым из поединка,

Давно стихами рук не отягчал.

Мне дороги они как поле боя.

Теперь другие дни: в моем бору

Я за простой топор отдам любое

Из слов, что неподвластны топору.

Подняв десницу, я готов сейчас же

Отречься от гусиного пера.

И больше не марать бумагу в саже,

Которая была ко мне добра.

Я здесь один: никто не может слышать,

Как я скажу проклятому нутру,

Что выберу ему среди излишеств

Покрасочней застольную игру.

* * *

В дурном углу, под лампой золотой

Я чту слепое дело санитара,

И легкий бег арбы моей пустой

Везде встречает плачем стеклотара.

Живая даль, грядущее мое -

Приблизилось: дворы, подвал, палата.

Всеведенье и нижнее белье

Взамен души глядят из-под халата.

Тут всюду свет; и я уже вперед

Гляжу зрачком литровой горловины;

И лишний звук смывает в толщу вод,

Пока строка дойдет до половины.

Я счастлив, что нащупал дно ногой,

Где твердо им, где все они сохранны.

Я возвращусь, гоним судьбой другой, -

Как пузырек под моечные краны.

Рождается один из тех, кто позже

Согнет главу под рост дверной щели,

Чьи руки как влитые примут вожжи,

А голос, подчинившись, станет проще,

Чем пенье трав, жужжание пчелы.

Он будет знать без слов и выражений

Значенье каждой части бытия,

Усиленной десятком отражений

В воде и небе, в стеклышках жилья.

И слово "Русь", услышанное где-то,

Не выделится для него среди

Шуршанья поджигаемой газеты,

Нытья машин, увязнувших в грязи,

Раскатов приближающейся бури,

Нелепых и беспечных матюгов,

Дорожной пыли и манящей дури

Цветов и злаков с голубых лугов.

* * *

Не вставай: я пришел со стихами,

Это только для слуха и рук.

Не мелодия гибнет, стихая -

Гибнем мы. Да пластиночный круг.

Потому что - поймешь ли? - у смерти

Нет вопроса "Куда попаду?",

Нет Земли: только Бог или черти,

Только Рай или Ад. Мы в Аду.

То есть гибель - не администратор

И не распределяет ключи:

Все мертвы. Она лишь регулятор

Этой громкости. Хочешь - включи.

Поразительно, как мы охотно

Поворачиваем рычаги!

Между ними - и этот. Погода

Ухудшается. Снег. Помоги.