Родился в Москве (настоящая фамилия Дзалаев, в качестве псевдонима взял фамилию матери). 
Окончил специнтернат с дополнительным изучением китайского языка, 
учился на историческом факультете Московского областного педагогического института, 
но после конфликта с деканом был отчислен с последнего курса. С 1989 года публикации 
в журналах «Юность», «Новый мир», «Дружба народов», в газете «Гуманитарный фонд» и т.п.
В 1992 г. вместе с Андреем Поляковым и Игорем Сидом создал московско-крымскую литературную группу 
«Полуостров». Скончался 18 декабря 1994 г. от прободения язвы, через несколько месяцев 
после выхода книги «Корни огня». После смерти М.Лаптева его стихи были включены 
в антологии «Строфы века» (Строфы века. Антология русской поэзии. 
/Сост. Е. А. Евтушенко; науч. ред. Е.Витковский. — Минск-М.: Полифакт, 1995, 1997) 
и «Самиздат века» (Самиздат века. /Сост. А. И. Стреляный, Г. В. Сапгир, В. С. Бахтин, Н. Г. Ордынский. — 
Минск-М.: Полифакт, 1997), продолжают публиковаться в бумажных и сетевых изданиях, 
с 2006 г. регулярно появляются на специально созданной странице Живого Журнала.
 

* * *

Кто этого жучка назвал коровкой Божьей?
Коровка! Боже мой — калика перехожий!
Безногий путничек на костыле.
Неспешно до стола, неспешно до дивана,
неспешно до Петра, неспешно до Ивана
по русской по кровавой по земле.

Коровка медненькая, Божия коровка!
Пасись в стадах Господних без меня — неловко
без приглашенья в рай мне заходить.
Тебя пасет пастух в одежде херувима,
и доит по утрам Мария Магдалина.
Тебе и без меня там можно жить.

Так что ж ты все ползешь, упрямая коровка?
Ведь осень на дворе — смотри, деревья ковко
забронзовели статуями в ряд.
Коровка Божия, пятнистая скотинка!
Так опускайся от колена до ботинка,
и я — с тобой. И пусть они сгорят.

* * *

Меня предали эти угрюмые черные хаты,

      эти гроздья труда.

Ко мне в комнату некто пришел, в капюшоне, горбатый,

      и увел навсегда.

Роет землю копытом безглазая злая Россия,

      провожая меня, как Тезея на Крит.

Снег валит, словно орды Батыя.

О парчовая Керчь, на рассвете замерший крик!

Я тебя никогда, никогда, никогда не увижу,

      обожженный сосуд

      глины охристо-рыжей —

      эти хаты меня предадут.

Кратны двум эти степи с телеграфными злыми столбами.

Эта красная храбрость измученных черных колонн;

это — братья мои в нищете, в мерзлоте, в Мандельштаме.

      Дует смерть с четырех сторон.

Напрягают хрусталик стеклянные синие спальни,

и бумажные губы глухое заклятье твердят.

Каменистой хандрою задумчивой Таврии дальней

      лег слоистый закат.

И в овраге — часы, и на шлеме — жена, и на дереве — враны.

      Меня предали гроздья труда.

И меня уведут в те далекие черные страны,

из которых еще не вернулся никто никогда.

И размашистые небеса пахнут липкою славой,

леденцовый кумир открывает широкую пасть.

Я бреду Святополка тропою проклятой, кровавой,

      мне обратно уже не попасть.

                                      декабрь 1992 г.

* * *

Хоккеист и бумага — два вечных врага —

на решающий сходятся бой,

и убить у спортсмена не дрогнет рука

этот бедный листочек бухой.

И с обеда не сыт, и с устатку не пьян,

в грязном с ними сижу кабаке,

и на ножичек ржавый похож Магеллан,

моль сжимающий в потной руке.

Я водяру под столиком с ним разолью,

как пошло искони на Руси,

и начну умолять: "Магеллан, так твою,

Магелланчик, бумагу спаси!”

Карусель сухомятная нас закружит,

медный наигрыш лабух начнет,

и в зиянье свобод, и в сиянье обид

покачнется глухой хоровод.

И ударит бумагу в живот хоккеист,

в беззащитный беленый живот,

и восстанет с ним, черноречив и ершист,

Магеллан и вприсядку пойдет.

Гей вы, русские села, ау, трактора,

недоёные Зорьки, привет!

Я искал по России добра от добра,

а нашел лишь прозванье "поэт”,

а нашел лишь шуршание вьющихся слов,

лишь растресканный вечности рот.

Я из глины слеплю свой словарь и покров,

я из глины слеплю пулемет.

Магеллан с хоккеистом пойдут под расстрел,

разберу их я до запчастей,

а листок, что так нежен, так чист и так бел,

пусть дождется минуты своей.

                                   декабрь 1992 г.

* * *

Скажи мне наискосок,
что такое висок,
в который влилась орда,
в который въелась беда?
Лунным голосом прошепчи,
тополиным голосом спой,
как купался ты в той ночи
с неразменной своей бедой.
От песочницы до сигарет,
от водки и до орла —
нигде ответа нет,
за что так карта легла.

декабрь 1992 г.


* * *

"Григорий” набухло во влажной ночи,
висит, тяжелеет. Кряхтят палачи,
картавит шершавое слово.
О, дай же мне, Боже, огромную сласть,
так как существует соленая власть
меж скрипочкой и полвторого.
Клянусь я пространства медвежьей дохой,
что не было, нет и не будет второй
на небе прекраснейшем нёба.
И звездам — лететь, и лететь, и лететь
в закинутую на краю его сеть,
и плакать всем сущим во гробе.
Как зверолюбива тростинка ночей!
Смотри же песчаного детства хоккей
ты в спаленках синих стеклянных,
высчитывая, сколько было князей,
и сколько из них — окаянных.
Высчитывай всех — и расстрелянных, и
тех, кто расстрелял тишину и ручьи,
сшивая им проволкой губы.
Отрепьевым пахнет во влажной ночи,
как в страшном бреду. И жуют калачи
отважные черные срубы.

декабрь 1992 г.